Новый курс. Разговоры с самим собой

А тут – стол, а над ним огромный театральный фонарь, очень сильный. Под ним гудит куча мошкары. И всё только в его свете. Вот тебе и весь уют. Наверное, у них там, в казарме, еще хуже.

Сидят, стоят – вокзал, зал ожидания. Какие-то незнакомые люди спят на стульях. Пахнет шинелями. Курят.

Всё на веселости. Пока все живы – все галдят и что-то делают. Надо приготовить чай, надо объясниться, собраться, поесть что-нибудь, разобрать старые лекарства и выкинуть их – ведь завтра в Москву!

Такая игра: девочки собираются в Москву! И военные им помогают. Иногда шум – перелетные птицы! Стая огромная, миграция! Срывает шляпы с женщин, фуражки с мужчин! Ветер! Крылья! Такой шум, что не слышно, что Барона убили. Ложки дребезжат в чашках.

А когда полк снимается с места, и мальчики уходят, и девочки остаются одни за столом и едят сгущенку, оставленную военными, и скулят, – вот тогда на столе появляется огромная птица. Она вертится и изгибает шею. «Зачем летят перелетные птицы?» – испуганно спрашивает одна из девочек, отшатываясь. А та сидит на столе и не боится. Более того – смотрит в глаза. Потом улетает. А за ней появляется убитый Тузенбах и ушедший Вершинин. Голография.

Мороз по коже. Может быть.

Всё – весело. До убийства Барона и ухода Вершинина всё как шутка. Смешки, и даже если Ирина устала на дурацкой почте – весело. Сборы, сборы… Впереди Москва.

А уход мужчин, уход всех этих веселых мужчин – моментальное изменение. Моментальное. Это казалось невероятно, ведь их было так много! Ни одна фраза, ни одно «философствование» не должны звучать многозначительно: всё быстро и весело, всё между делом, в толпе, в ожидании поезда. Было так много народа! И все смеялись! И Соленый был не страшен! И вдруг – «до свидания, мальчики!».

И: «А-а-а-а! Не-е-е-т!» Плачут. Дети. Обиженные судьбой дети.

Все кружится, нахлестывается одно на другое… вечер, ночь, утро. – А-а-а!

Не четыре года, а один день, в который абсурдно вместились годы.

Жизнь и нежизнь.

Может быть, пьесу порезать и куча бумажек с текстами – вповалку.

Жизнь, жизнь, жизнь… – и нежизнь. И птицы.

На стол, где играют в карты и шахматы, спят, чистят полковую трубу, играют на губной гармошке и пьют чай, птицы, пролетая, какают, и все уделано их белыми какашками. Гагачья стая. Птичий базар. От их огромных крыльев поднимается ветер, и все придерживают то, что стоит на столе. Не романтичные перелетные птицы, а опасная, огромная стая.

Когда Чебутыкин говорит о Бароне, приносят что-то, завернутое в шинель, торчат ноги. Но летят птицы, и за их шумом никто ничего не слышит. Он долго что-то говорит, но никто ничего не понимает. Что? Что? А потом Ирина садится и долго молча ест. До безумия долго. А потом говорит: «Я знала. Я знала. Я знала». Бомба сумасшествия заложена. А я знала. А я знала. А я знала.

А Маша после Вершинина ест из банки сгущенку, которую он ей оставил. Долго открывает ее консервным ножом, в кровь ранит руки и ест. Пальцем. Кровь в сгущенке.

И над всем этим висит огромный прожектор, как лампа. Очень большой. И роятся мухи.

Это не монтаж очередной. Хочется что-то общее, общее движение, общую картинку совместить с высочайшими сценами переживания и глубокой игры.

У папы первый акт «Трех сестер» – подробность и неторопливость, воздух, а я сделаю – смерч счастья. Студенческая вечеринка, когда режут колбасу и открывают бутылки. Сумасшедший вихрь, все порвано и склеено! Скорее, скорее, скорее – сесть за стол! «Будьте моей женой!» Эти слова Андрея – финал первого акта и его вершина. К этому все шло. И Наташа – раз! – шлепает о стол ребенка. На! И вынимает из принесенной с собой хозяйственной сумки всякие баночки, соски, кефирчики, детское питание и кладет их на стол, раздвигая для них место.

Фантастические, обобщенные образы возбуждения, счастливого и опасного.

Хохот, все время приходят новые люди. Военные, раздеваются тут же, все стулья в шинелях, воруют кусочки со стола: только вечером будут кормить! «Я сегодня утром встала и умылась…» – Ирина режет салат с кем-то из военных и плачет от лука. Всё между делом, главное – сесть за стол и поднять первую рюмку.

А прощание Ирины и Тузенбаха можно сделать так: через сцену проходит огромное количество военных, все что-то несут, может быть, тюфяки или матрацы, везут какую-то пушку… Полк ведь уходит, а это много народа. Много народа и много вещей. И вот они пытаются попрощаться в этой максимально неудобной ситуации, а он еще в штатском, он же остается, но тоже куда-то должен почему-то идти…

Он пытается обняться с Ириной, а обнимается все время с военными. Его тянут шуточно с собой – он же недавно был «их», его затягивает людская река.