Новый курс. Разговоры с самим собой

А что, если сделать спектакль, где «отстреливать» ошибающихся актеров? Было бы здорово. Эффектно сделать это в опере. Выстрел, всё в крови… И выходит следующий исполнитель, пугливо озираясь на труп предшественника, и продолжает с оборванного места. Очень жизненно и очень необычно – будет интересно смотреть. Хорошая идея прерывать оперу, только начав, и начинать снова чуть с затактом с другим составом!

Можно так делать довольно долго: Режиссер очень придирчив. Публика должна ясно почувствовать: критерии высоки и даже непонятны – чего он хочет? Чем не доволен? Поют нормально, как всегда…

Можно после каждого выстрела и очередной гибели актера выходить на сцену и спокойно объяснять, почему и в чем была ошибка. Но секрет в другом, не в тех или иных ошибках, а в том, что ему вообще все это надоело, надоело это «как всегда», а что вместо этого, он не знает. Старый волк, которому надоело жевать и пережевывать эту баранину! Какое-то глубинное внутреннее недовольство. Может быть, собой? Ведь уже не мальчик… И знаменит… Но что-то кончилось. А было же когда-то ясно, и просто, и весело… было. Было!

И он идет на рискованный, абсолютно обреченный шаг: позвать свою старую команду, с которой у него было легко и весело. И был успех. Правда это было давно-давно, но сейчас они где-то тут, в театре, он их видел, кого-то он сегодня утром мельком видел на служебном входе, кому-то можно позвонить… Он призывает свое прошлое. Хотя они уже не поют, растолстели и больны, но он кричит: «Бывших Дон Жуанов не бывает!» И зовет их.

Лепорелло – старый артист, играл когда-то Лепорелло в студенческом спектакле Режиссера, сейчас потолстевший заслуженный артист, пришедший в театр, чтобы оформить пенсию.

Донна Анна – тоже когда-то играла в этом нашумевшем спектакле, потом вышла замуж, уехала в Италию, там родила, муж бросил, сейчас почему-то тут, говорят, хлопочет о продлении визы. По-прежнему имеет взрывной характер.

Дон Жуан – бывший Дон Жуан студенческого спектакля, высокий и худой алкаш на излечении. Сейчас заведует в театре поворотным кругом.

Эльвира – толстая армянка с большой грудью и усами. Сейчас убирает туалеты. Бывший роман Режиссера. Хотя романы у него были со всеми.

Примадонна – дура не у дел, но тоже из прошлого, где-то там болталась рядом.

Я понял, про что это: прошлое догоняет. Он берет пять своих старых, старых актеров, уже не годных, спившихся, больных и озабоченных бытом, толстых, – это вызов. Вызов своему успеху, своей Греции, где его ждут на премьеру, своей удачливости, – прямо как Дон Жуан: «А приходи ко мне на ужин!» Знает, что статуя не придет, а если и придет, то он выкрутится, он везунчик! И набирает пять совершенно пыльных, списанных со счетов театральных крыс – это вызов! У него на завтра билет в Афины, он успеет уехать, не погибнуть под завалами, если даже не получится, – ему же всегда везет! А тут еще две «тетки» подвалили из прошлого, а он еще ухаживать хочет и полон обаяния, как старый конь.

А второй акт начать с «профсоюзного собрания». Все бузят, все недовольны. Театр кипит! Тут и все женщины, и все мужчины, все предъявляют Режиссеру претензии, у всех есть свой счет, чаша переполнена, все вместе поют так, что это похоже на птичий базар, – демократия!

Режиссер прекращает это, бросая кошелек с деньгами на сцену. Он это делает, когда демократия дошла до края, взбесившаяся толпа качает права, и лучший друг, старый Лепорелло, говорит: «Я ухожу, всё, больше не могу!»

Тогда – кошелек. И пауза. Тогда все вокруг, не глядя друг на друга, медленно подходят и, поделив деньги, начинают играть. Играют хорошо, как надо. Но с «промотками» (Кузьма!), в ускоренном режиме: надо дойти до конца. До конца! Режиссер подгоняет: дальше, дальше! Это понятно, дальше! Ему почему-то надо дойти до конца!

И когда приходит Статуя, Режиссер отстраняет Дон Жуана и выходит на сцену сам, показывает, как надо играть и петь. Как надо умирать. Начинает репетировать свою смерть. Вот куда он стремился! Делает это сам, одновременно говоря что-то актеру, играющему Дон Жуана. Иногда они вдвоем поют. Открытая репетиция. Открытая репетиция собственной смерти, он сам руководит всем этим и сгорает в адском огне. Проваливается в огонь. Пауза.

Из прошлого не вырваться, оно держит. И если ты его вызываешь, думая, что это шутка, оно приходит всерьез.

Пламя уходит, все смотрят в дыру в планшете. Тихо начинают обсуждать, будет ли спектакль вечером или нет, готовы ли костюмы, кто-то говорит, что режиссер был в общем-то неплохим человеком… И дырку заколачивают гвоздями.

Но это же театр! И Режиссер поднимается из-под сцены, вылезает, хромая и чертыхаясь, и, говоря по мобильному телефону с Грецией, кричит им, что он не приедет ни в какую Грецию, что он остается тут, со своими, а сам делает актерам знаки: «Давайте, давайте! Дальше, дальше! Вечером же спектакль!»

Все рады, обнимаются и любят друг друга и Режиссера.