Новый курс. Разговоры с самим собой

И все-таки вопрос: надо ли мне на всеобщее обозрение выносить все свои дела? Дело не в том, что будет хаос, что надо найти сочетание философии и быта и что из чего вырастет, а именно стоит ли? Есть моя жизнь, как есть жизнь каждого человека, – есть ли она предмет искусства? И не надо ли «стесняться»?

Не знаю. Знаю, что чувствую (и чувствую точно), что когда думаю, что сделаю сцену развеивания праха Нонны над могилой папы и мамы, то я впадаю в счастье. В предвкушении ТЕАТРА.

И бабушку свою Зину хочу на сцену вывести, и Ширвиндта, и кресло с кучей пальто, которые актеры Ленкома накидали, когда пришли к нам домой узнать, кого берут на Малую Бронную, а кого – нет (папе, выгоняя его из театра, разрешили взять с собой только десять человек), и я, десятилетний мальчик, смотрел на эту кучу пальто из темного коридора. Это есть «я» не меньше, чем войлок и сало были частью Уорхола… нет, Бойса, неважно, но они часть, и главную часть своей жизни они сделали предметом искусства. «Не стеснялись».

У нас в театре этого нет. Нет. «А надо ведь делать то, чего не делают другие?» – подумал я. Последним доводом был такой: если бы я узнал, что Бутусов вывел своих родственников в спектакле, я бы подумал, что он меня обыграл. Что он осмелился (именно «осмелился») делать театр из своих кишок.

Театрализовать свои кишки. Вот. А форма? Форма придет.

И все-таки надо сообразить, что говорить журналистам, чтобы не мямлить: мама, папа… Это не про них. Не только и даже не столько про них.

Это про то, что мир един. Все связано со всем, тронешь случайно одно, зашевелится другое, вроде и не связанное с этим «одним».

Где в этом муравейнике главное, а где – нет, трудно разобрать, иногда неглавное такое ароматное и так въелось в память, в обоняние, что находится на месте главном… Почему? И что это значит? А значит то, что все имеет равное значение, все перепутано и все связано. И мама, и папа, и наше кресло, и Нонна Скегина, и мой недоделанный спектакль, и… И все крутится, как в смерче, и не распадается, так как внутренние связи держат малейшую пыль. Это облако жизни. Это и есть жизнь. И глупость, и смех, и стыд, и любовь, и сочувствие, и страх, и нежность, и еще раз глупость. И еще раз глупость. Все это есть жизнь. Мусор жизни. И за какой-нибудь сломанный стул можно вытянуть свою бабушку и могилу отца. Ход мысли, перескоки, «глупости», создающие мир.

Примечание

Назывался наш спектакль «Все тут», премьера состоялась в театре «Школа современной пьесы» в 2020 году. В нем были заняты артисты театра. Маша Смольникова играла Нонну Скегину, многолетнюю помощницу моего отца, а потом составителя и издателя записей его репетиций и хранительницу его архива, Нонну, которая завещала развеять ее прах над папиной могилой. Маша также играла Соньку Золотую Ручку в той части спектакля, которая рассказывала о незаконченном нашем спектакле в театре «Школа драматического искусства» «Остров Сахалин». А Помощником режиссера из пьесы Уайлдера «Наш городок» был Саша Феклистов.

Художник спектакля – Маша Трегубова.

Борис

Ух, как можно сделать: взять не артистов с такими русскими лицами – все эти Шуйские, Воротынские, Битяговские, Басмановы, Курбские… Вошли, ввалились сюда, в куртках и разных шапках. Очевидно, с мороза – некоторые в ватниках. Стряхивают с себя снег, гогочут. Шобла. Дворники, что ли? Но под этим – пиджаки Boss, официальные галстуки. Сняли и надели кофты, безрукавки вязаные, тапочки. Кому-то тапочек не хватило – в носках.

Официанты одеты с иголочки, несут ящики с едой и бутылками. Злая вещь. Один в рясе с крестом – патриарх. Такой междусобойчик, только в большое окно видны купола – Кремль рядом. Люди не простые, очевидно, имеют доступ, так сказать. Не дворники.

Доступ имеют, но не то что стихи читать не умеют, а и Пушкина знают только потому, что разгоняли демонстрацию у его памятника! Каждому в ухо дать суфлера – и вперед. Сидят, жрут, курят, разговаривают. Друг с другом, сами с собой, ошибаются в стихах – «наря́жены… нет, наряжены́ мы город ве́дать…». Рыла, опричники. Смеются, сальными пальцами едят красную рыбу. Жлобы. Русское правление.

А с другой стороны – дети, сидящие на стульях и выходящие к красному роялю играть. Один из них – Самозванец, второй – Димитрий. Еще один – Феодор.

На одном из них Шуйский показывает, где он видел раны у царевича: вот тут, и тут, сначала на одном показывает, потом на другом, путается, мальчиков-то много, после чего Годунов размазывает его лицо о клавиши: «Да ты правду говоришь?» Жлобы, говорящие пушкинские слова, и дети. Может быть, это концерт приготовили по поводу вступления в должность, так сказать? Детей согнали, рояль поставили, красный. На нем написано – «Москва». Мечта каждого правителя. И мечта каждого родителя – увидеть своего ребенка за таким роялем. Ведущая в кокошнике и с накладной косой… Большие торжества впереди, а это все так, по-семейному. Такой мальчишник на скорую руку.