Новый курс. Разговоры с самим собой

Помню, как давно-давно мы с моим маленьким сыном ехали на машине и увидели одного из них, и как я остановил машину и показал сыну этого человека: «Видишь?» – «Да». – «Это фашист». Я не задавил его тогда, а сейчас, в спектакле, будучи Просперо, я так хорошо себе представляю, как долго мы с сыном, дочкой или с другом, у которого там тоже сидят те, с кем надо посчитаться, закладываем динамит на дорогу, по которой должна проехать машина с этими фашистами. Про себя я не уверен, но он – нажимает эту кнопку, и машина взрывается! Все они летят вверх тормашками – руки, ноги!.. И как он достреливает тех, кто еще жив! Садистически, с удовольствием, отослав дочку, чтобы не видела деталей. А закончив, весь в крови, как Рембо, пошел помыться…

А дочка вернулась и увидела парня, раненого, но еще живого, который просит пить. И перевязать. И она дает пить. И перевязывает. А он возвращается, хочет добить этого парня, сына своего врага, – она не дает. Драка! Парень испуган – он потерял отца и все, а тут такое… Эти двое молодых не в курсе того, что было предысторией, им не рассказывали. И вот отец кричит дочери, вынимая трупы своих врагов: «Ты хоть знаешь, кто это?.. А этот?! А этот?..» А дочка не слышит, она видит этого парня и ничего для нее важнее нет – никакая история злодеяний, мести, изгнания, унижения отца, разбитой его (его!) жизни.

Она начинает петь! Поет ласковую колыбельную этому мальчику…

Тогда из обломков покореженной машины встают взорванные злодеи и, поддерживая свои оторванные руки-ноги, говорят отцу, который, обессиленный всем, сидит на полу и тупо смотрит, как его (!) дочь любит сына своего врага, говорят: «Слушай, брат, ты чего? Что ты так реагируешь? Это же ничего личного не было – это бизнес, ну что ты так… Брат… Давай вернем тебе половину… Ну, ладно, ладно – три четверти вернем… Давай, собирайся, не сиди здесь дикарем, там твоя квартира стоит, твои тапочки тебя ждут!.. Друзьям позвонишь, не все ведь умерли… А мы референдум проведем… признаем ошибки, перегибы… все оформим…»

Все это происходит в грязи и крови, как в разбомбленном окопе. «Ну не все живы, что же делать?.. И у нас потери, и твои тоже… Человек же смертен… Но надо как-то… Договоримся!..» Он растерянно смотрит на Ариэля, старого человека, с которым он, собственно, все и делал, и жил тут долгие годы, лелея идею отомстить… Тот пожимает плечами: «Why not?.. Поезжайте, а я тут приберу и попозже приеду…»

Все уходят, а он убирает трупы и моет от крови пол, бормоча что-то, как Пак в «Сне в летнюю ночь»: «Я не знаю, может быть, мы надоели вам своими сказками, но наступает ночь и скоро мертвые выйдут из своих могил, так что давайте расходиться, и пойдем спать… Все как-нибудь будет своим чередом, так или этак… А нам надо спать – вот, я слышу, как время подходит и они встают… Давайте, давайте… Пора!»

Причем это может быть и смешно: например, дочка, танцуя с мальчиком, оставляет его на каких-то смешных самодельных подпорках, как жирафа Сальвадора Дали, чтобы он не упал, когда ей надо отойти от него для разговора с отцом, а потом возвращается и продолжает танцевать…

Ну, не волшебный же остров делать! Это не про сейчас. Обычно эту пьесу-сказку про старого и мудрого волшебника делают как историю усталости, отказ от волшебства, летающий дух и все такое (у Стрелера Ариэль чудесно перелетал с места на место на длинной резиновой подвеске). А то, что дочка влюбляется в сына своего насильника, это как-то проходит мимо.

Милые наши студенческие экзерсисы по поводу «Бури» были отражением мирного времени, когда «изгнание» и «зло» не были вещественными понятиями, поэтому «Буря» была «философской сказкой» с лирическим оттенком.

А сейчас Ариэль – это старый солдат и друг, фронтовик. Никаких резинок, никаких полетов.

Итак, «Буря». В начале надо очень ясно объяснить, кто эти люди, собирающиеся поехать на пикник на этой машине. Мы должны кожей понимать, что эти люди в цветных шортах и в рубашках с пальмами, такие уверенные в себе, в машине и в своей жизни, мы должны понимать, что они – убийцы. И чем здесь будет «семейнее», чем отвратительно «мирне́е», тем должно быть страшнее, реальнее. Чтобы не изображать «противных» – я не поверю.