Новый курс. Разговоры с самим собой

А так как этих двух братьев, нашего Просперо и главного бандита, должен играть один актер, тут должна быть хитрая подстава: один спиной, второй – лицом, такой разговор со своей совестью, с судьбой. Один – черт, искуситель, в цветных шортах и в яркой рубашке, хотя порванной после взрыва, но все равно из «той», богатой, победной жизни, и этот, второй – в каком-то драном свитере, в штанах с накладными карманами, весь такой партизан из леса. Оба в крови. А искуситель продолжает: «Дочка поступит в хорошую школу, там есть люди, помогут. Учиться будет, вот мой ей поможет, он уже на втором курсе». Она заинтересовалась: «Учиться? Чтобы как папа?» – «Ну, если будешь хорошо учиться, то как папа, да… Танцевать тебя научат, вот мой-то умеет, еще как… Покажи! Эй! Ты брось свои палки, давай!» И парень начинает танцевать с ней, уча, ей нравится. Оба отца смотрят. «Ну?.. Поехали? Я сейчас вызову другую машину…» Вот такой разговорчик.

Издалека появляются фары, они медленно приближаются, дети танцуют все увереннее, музыка становится громче.

А брат описывает, как удивительно изменилась жизнь в их городе: рестораны – японский, средиземноморский, а есть такая одна хозяйка, которая сама готовит… и СПА, и теннис… и массаж… и все вообще.

Видит, что Ариэль все перетаскивает и перетаскивает его искореженных друзей. «Да ты не таскай, ребята сейчас придут, все сделают… А это кто?» – спрашивает он брата. – «Друг? Ну так бери его с собой! Друг в нашей жизни – это очень важно…»

Фары машины становятся все больше и больше, это не проекция, а два мощных фонаря, которые открываются медленно во всю мощь и заливают сцену ярким дневным светом. Это уже не фары машины, а какой-то свет будущей, яркой, даже чересчур яркой жизни, опасно яркой. Какой-то жизни после жизни.

И мы уже не видим ничего, кроме бьющего в глаза света, пока эти два луча не разворачиваются и «машина» не уезжает, помаргивая красными огоньками. Темнота.

Когда свет зажигается, на сцене никого нет, кроме Ариэля, который, продолжая убирать трупы врагов, говорит: «Ну, вы простите нас, надоели мы вам, наверное, с нашими сказками, но надо расходиться, поздно уже, приближается время, когда мертвые встают из гробов… Все как-нибудь будет своим чередом, так ли, сяк ли, так или этак. А нам надо спать – пора. Они уже выходят, я слышу, давайте, давайте!»

Мария Стюарт

Больничный коридор, длинная очередь к врачу. Две бабушки – одна с внучкой, у внучки в голове вилка, а вторая с внуком, у внука оторвана голова, которую он держит в руках, при этом ковыряя в носу.

В очереди также сидит человек, проткнутый шпагой, острый конец которой торчит у него из спины, и поэтому он все время ерзает на стуле, а также водолаз, у которого заклинило шлем, а кислород заканчивается…

Очевидно, это травмпункт.

Все ждут приема, погруженные в свои мысли, а две бабки разговаривают о пьесе, которую собираются ставить в их театре. Через некоторое время мы понимаем, что это две актрисы, которые увидели распределение ролей, но толком ничего не поняли, пьесу не читали и сейчас пытаются из остатков своей памяти составить какое-то приблизительное представление о том, кто есть кто и кто в чем замешан, и вообще, в чем там дело и кого, собственно, они играют.

Разбирательство это похоже на попытку распутать сюжет какого-нибудь латиноамериканского сериала, когда одна видела седьмую серию, а другая – конец пятнадцатой.

Иногда из кабинета выходит сестра, что-то спрашивает то у одного, то у другого и снова скрывается за дверьми.

В конце концов мы узнаем, что одна из бабушек должна играть королеву английскую Елизавету, а вторая – Марию Стюарт. Это первая картина.

Вторая – это театральная гримерка, где те же бабки, но без детей, гримируются, и каждая, листая свой экземпляр пьесы, пытается вчитаться в текст. Тут оказывается, что это две примы этого театра и что отношения у них, как это и бывает, не ахти какие хорошие, за много лет они обросли взаимными претензиями, обидами и комплексами. Все это прорывается через шиллеровский текст и смешивается с ним, так что атмосфера довольно быстро накаляется до предела, грозя перерасти в настоящий скандал. Они кидаются классическими текстами друг в друга, как комьями грязи, помреж, суфлер и костюмерши, помогавшие им надевать очень красивые пышные королевские платья, вжались в стены. Булавки, на которых держались костюмы и искусственный жемчуг, летят в стороны, обе королевы сцепились, как бешеные кошки, вырывая пучки волос из париков и отрывая рукава и воротники от платья соперницы, текст становится, мягко говоря, не классическим и не романтическим. «Уберите эту проститутку! Кончайте с ней!» – кричит королева английская.