Новый курс. Разговоры с самим собой

В этот момент из гримировальных столиков сооружают помост, который быстро задрапировывают красным бархатом, а на него ставят плаху. Все это делается очень быстро, по-рабочему, как только все готово, на помост взбирается палач, и несколько человек втаскивают кричащую и продолжающую ругаться Марию Стюарт. Борьба занимает некоторое время, и мы узнаем обо всех любовниках и всех абортах, которые актриса, играющая Елизавету, сделала от всех предыдущих и от теперешнего главного режиссера театра. Наконец, на ней разрывают платье, ставят на колени и кладут головой на плаху. Палач взмахивает топором, и голова Марии скатывается по ступенькам. А красная Елизавета продолжает доругиваться с этой катящейся головой.

В общем, начать ерничеством, а закончить абсолютной трагедией.

И можно сделать такую концовку: взбешенная Елизавета уходит со сцены и у нее звонит телефон, она достает трубку, нажимает трясущейся рукой какие-то кнопки и говорит: «Да, да… Скоро приеду… Репетиция тяжелая была, сейчас переоденусь… Выньте из холодильника там суп, котлеты подогрейте, макароны… Я скоро буду». Когда она уходит, звонит еще один телефон, и палач, который не успел уйти, понимает, что звонок раздается из складок платья Марии, тело которой осталось на помосте. Он роется в складках, находит и достает телефон, нажимает кнопку и долго слушает. Потом говорит: «Да, да, здесь… Сейчас позову…» Он спускается вниз, подносит телефон к голове. Голова открывает глаза, смотрит на определитель номера и говорит в трубку: «Да, все только закончилось… Сейчас приеду, мне нужно прийти в себя, репетиция была тяжелая… В холодильнике можете взять пока что суп, который со вчера остался, курицу можно разогреть… Я скоро приеду…»

Вот такой вот спектакль можно сделать.

Русские сказки

Русские сказки без цвета, без удали, без колорита. Такой монохромный Магритт.

Очень серьезный дебилизм. Очень серьезный. Старательный. И современный танец. Этот дебилизм показать именно через современный танец. Смесь деревенского театра и современного, изломанного, странного танца.

На сцене изделие: качающаяся избушка, закрепленная на одном штыре и переворачивающаяся при малейшем колебании, как центрифуга, как мельница, такая деревенская игрушка, избушка-игрушка. Внизу опилки, наверное, только что выстругали. Пахнет столярной мастерской. И в избушке сидит человек без ног, а рядом другая такая же выструганная избушка, и тоже груда опилок, и там сидит человек без рук. И вот они там сидят, сидят, доходят от тоски и одиночества до белого каления, объединяются в одного человека, ухаживают за какой-то девицей и женятся на ней. Как вам такое? И все это в танце! Это одна сказка.

А в другой сказке другой человек выходит, вытанцовывает из своей точно такой же избушки в поисках Лиха, находит его, это Лихо, танцует вместе с ним и с недоеденной человеческой головой, а потом бежит от него и отрубает себе серебряным топориком застрявшую в дереве собственную руку. Вообще, под «Реквием» Моцарта отрубать себе в танце руку, когда за тобой гонится (танцует) черная танцовщица, и вбегать, втанцовывать в свою избушку, заливая все кровью, – в этом что-то есть! А потом долго засыпать кровь свежими опилками…

Или: в этой самой игрушке-избушке-чертовом колесе перед гробом матери стоят пять человек в черном – три брата и две жены братьев. Ситуация шаткая, мягко говоря, даже стоять трудно. Двое ложатся спать (там же) со своими женами, а третий ворует тело матери и уносит на крышу. Как он поднимает тело на крышу? Как удерживает там? Как перекидывает доску на другую избушку? Как переносит тело по этому шаткому мостику? Это и есть сказка!

Или горох, который пророс до неба, – это же целое апокалиптическое дело. И дед полез по нему на небо! Полез с топором, чтобы там гороха набрать (бред!), зовет старуху, чтобы помогла, она тоже полезла, он топор выронил и убил ее!

Мы видим, как топор входит в голову старухи. «Цирк дю солей» отдыхает!

А Змей о двенадцати головах? И бой Ильи Муромца с ним? Змей сначала просто человек, все сидят за столом. И вот как у нормального человека, сидящего со всеми за столом, вдруг вырастают двенадцать голов? Пневматически! Выстреливают! И все с красными пастями, из которых валит дым? И Илюша одну за другой рубит эти головы, заливая сцену в очередной раз кровью. А? А потом женится на принцессе. И все это в опилках, стружках и в крови.

Ну и так далее…

А потом вдруг… Я не знаю, как это совместить, но это хорошо: вдруг Венеция… Время-то одно – XV век…

Предположим, стоит очень пыльная картина (откуда только она взялась?!). Изображение еле читается. Старая, пыльная, грязная. Старая картина какого-нибудь Каналетто: канал, Палладио, гондолы. Бледные старухи и высокие племянники… Уборщица начинает протирать – и картина «протирается», становится яркой и живой. Ну, она в нее и входит. Пока никто не видит… Оборачивается на нас, хихикает… и входит… Спускается там по ступенькам, выходит на набережную, садится в гондолу и плывет. Плывет! Машет нам рукой! Вырвалась! Вырвалась из этого ужаса!