Новый курс. Разговоры с самим собой

Первая мысль об этом приеме появилась у меня в музее, когда люди, надев наушники, как бараны, смотрят на картину и слушают о ней умные вещи, которые делают ее для них интересной. А так картина для них – не более чем кусок холста с краской. Им объясняют ее. И она становится глубокой и увлекательной. Что была бы картина Шагала, если бы мы (даже мы!) не знали о евреях? А «Герника» без фашизма? А «Авиньонские девицы» без того напомаженного стиля в живописи, который им предшествовал? Все играет в сравнении. Мы видим, как здороваются и садятся пить чай два человека, но не знаем, что один – сидел, а второй – сажал. Сначала одно впечатление. А затем – другое. И совсем другое.

И, может быть, когда сюжет закончился и голос попрощался и прочитал титры, главный герой тихо открывает дверь, выходит на лестницу, спускается, идет по улице, бежит, задыхается, метро, Воробьевы горы, стоит, панорама Москвы, огни, вечереет, стадион, он приближается, птицы, воздух, кто-то прыгает с шестом, взрыв оваций… И голос Комментатора: такой-то прыгнул на два сантиметра выше, чем обычно. И человек медленно оборачивается в зал.

О чем все это? О нормальной человеческой жизни, о чае, еде, одевании, хождении в туалет, телефоне, детях, приходах домой, собирании в спешке, нервах, подспудном раздражении… Ну, как Чехов.

А можно так:

Комната или квартира. Нормальная до ломоты в зубах. Семья. Большая семья. «Большая Семья». Может быть, павильоны на кругу. Комнаты. Круг поворачивается, а там (вдруг!) не та комната, которая была раньше, а лестничная клетка и выход из дома. И человек, выходя из своей квартиры, попадал бы туда, запирал ключом дверь, выходил бы на улицу, шел бы по ней. Это моментальная и постоянная смена декораций. И это бесконечная лента. Иногда абсурдная, так как вместо кухни вдруг – песок, пальма, море, шезлонг. Или женская баня с паром. А потом можно возвратиться домой. Или все происходит, наоборот, в одной квартире или комнате, туда приходят люди, разговаривают, смотрят телевизор. Только незаметно (а иногда и заметно) происходят странные вещи – влетает огромная птица (кондор!) и сидит. Реагирует на нее только кошка. Или – через квартиру проносят покойника: «Можно мы две минуты тут передохнем?» Несут сверху, тяжело, лифт не работает.

Или – кто-то идет в туалет, и внутренность туалета вдруг разворачивается, как центрифуга, и мы видим унитаз и воду там, и страшное лицо там, и струя – туда. Все жутко искривлено, странно. За окном лето, и вдруг – идет снег. Все как о норме: «Снег пошел…» И стоят, смотрят.

Апокалипсис. Солнце садится пять раз подряд, и все разговоры повторяются в точности пять раз подряд. И разбитая чашка поднимается сама с пола и соединяется в целую. Странная жизнь. И какой-то мальчик заходит с планером (1930-е годы?) в шароварах.

«Все нормально» – может называться.

А можно, проходя из одной комнаты в другую, пройти промежуточную, где сидят старики, едят и провожают тебя глазами.

И самое важное: у каждого зрителя – микрофон, как в музее, такая палочка к уху. И оттуда постоянный голос «переводчика». Перевод с русского на русский. Смысл перевода – все нормально. Бред в том, что, кажется, переводить-то не нужно! Но потом «перевод» незаметно начинает расходиться с действительностью: вошел Явлинский, а голос говорит, что это – Прохоров!

И вообще можно, как в commedia dell’arte, брать сегодняшние дела из газет и телевидения: эта семья живет сегодняшним днем!

Только жутко как-то. Животный сюрреализм, сюрреализм, вползающий в жизнь.

Не норма и есть норма.

И можно выйти из квартиры, сесть в автобус, за окном мелькают улицы, и приехать на Воробьевы горы, выйти на смотровую площадку и смотреть соревнования с шестом.

А можно:

Диспетчер аэропорта, сошедший с ума на наших глазах. Самолеты начинают биться. А потом и, вообще, всё.

А после того как все на сцене разбилось, пришло в негодность и стало наваждением, этот человек выходит из этой квартиры, спускается с пятого этажа, бежит по улице, садится в троллейбус, доезжает до Воробьевых гор, ну и так далее…

А можно:

Взять какую-нибудь пьесу – и сыграть ее, нормально, «скромно».

«Три сестры» – cтол, шинели, солдаты… А слышать в наушниках «Вишневый сад».

А можно:

Начать «Три сестры», скажем: «Отец умер год назад…» и так далее. Дойти до какой-то точки, минут пять от начала, и начать снова: «Отец умер год назад…» И опять до этой же точки дойти. Потом еще раз. И еще. И еще. И еще. И еще. И еще. Потом продвинуться чуть дальше. И еще раз сыграть до этого нового места. А потом вдруг другая декорация и страшный крик Маши, это прощание с Вершининым. А потом опять стол, чай, самовар… И опять самовар… И еще… И еще…

Странный ритм вырванных страниц: 1, 1, 1, 1, 1, 1, 1, 25, 4, 4, 4, 17… А потом опять: 1, 1, 25… 18… Заезженная пластинка с чем-то очень важным.

Должно сердце разрываться от этой случайности. От этой безысходности. От этой неизбежности. От этой невозможности прослушать все сообщение.

Или: