Новый курс. Разговоры с самим собой

Гусеница. Ползет. Куколка. Бабочка. Летит. Птица. Съела. Птенцы. Кошка. Мальчик. Бабушка. Фотография. Гражданская война. Рвы. Погром церкви. Священник. Убитые священники. Встают. Литургия. Чапаев. Пулемет. Река. Круги по воде. Опять бабочка. Птица… Моя давняя мечта – метаморфозы. Переход одного в другое. И сбрасывание кожуры входит в смысл. Трансформации.

Или:

Может быть, выйти на сцену самому? Или заменить себя каким-нибудь двойником, типа «Марчелло Мастроянни»? Выйдет на сцену, помолчит, посмотрит в зал бесконечно долго и начнет давиться шариками. При этом начинает рассказывать. Очень серьезно.

Давится, давится… и рассказывает. Предположим, про свои сны. А у него из штанины начинает лезть что-то (змея?), а он рассказывает. Про свою первую жену, про детей, про развод. Кто-то проносит ширму и ставит перед ним, и он уже в другом костюме. Потом – в третьем. Скучная история. Актер – Бабочкин. Или Ануров? Усталый больной человек. Срывает с себя все, заходит за ширму – и он опять одет, и опять в рукавах черт-те что. В конце спектакля на сцене груда всякой всячины: шариков, убитых зайцев… Может быть, он хочет убить себя на наших глазах? Самоубийство клоуна? А он все оживает и оживает. Просперо, который не может выйти «за кулисы», судьба жить на сцене и быть клоуном. Утирает кровь с лица, а там – новая маска. Бинтует ногу, а она отрывается, он на костылях уходит, но уходит.

Может быть, режет себя на кусочки. Остается голова, которая перекусывает веревку, за которую привязана кровать с гирями, поднятая к потолку, и она падает на голову. Входят два человека, поднимают кровать, а там – сплющенная голова, фотографии. И они веером запускают их в зал. Одинокое, усталое самоубийство.

Кажется, кто-то что-то подобное делал. Если так, то этот «кто-то» молодец.

Или Шекспир:

Надо что-то придумать. Нет ничего глупее, чем ставить комедию Шекспира, надеясь «повеселить» публику своей веселостью, или трагедию, чтобы сказать, что мир ужасен. Играть эти сюжеты как сюжеты – бессмысленно. Нельзя. Пьесы эти стали библией, притчами, которые у всех на виду. Игра теряет смысл, если ты знаешь, кто выиграл, и знаешь каждый следующий ход. В какие бы костюмы ни наряжаться, но этими извилистыми и очень известными тропинками идти нельзя.

Но что сделал Шекспир? Он стал играть. Сделав театр, он стал играть в эти сюжеты. Вечер – трагедия, вечер – комедия. Одни и те же артисты, его труппа, обняли весь мир, все страны, даже вымышленные. Герцоги шуточные, волшебные и герцоги настоящие, злодеи шуточные и злодеи настоящие, влюбленные драматические и все эти Лизандры, Деметрии и Елены. Одни и те же сюжеты обыграны им в разных ключах – комедии и трагедии. Он разложил все эти варианты, как таблетки в специальной коробочке: суббота утро, суббота вечер. Вечер – трагические объяснения в любви и предательство в любви, старый Полоний – исполнитель поручений, которого протыкают шпагой, «Мышеловка» и кровь, кровь, кровь… А на следующее утро, когда эта кровь с помоста еще не отмыта, – смешные блуждания влюбленных в лесу, выяснения, кто кого любит, волшебный сок, влюбленность в осла и смешной Пак – тоже исполнитель поручений, и опять репетиция спектакля, но на этот раз смешного, в которой участвуют клоуны-ремесленники. И все весело и хорошо.

Интересно наложить одно на другое. Перепутать все таблетки. Одна большая коммунальная квартира.

Засунуть миксер в «Собрание сочинений» Шекспира и включить кнопку. Кишки рядом с шуткой. Как после катастрофы самолета. Куски тел рядом с инструкцией по безопасности, «Мурзилкой» и журналом «Аэрофлот», где все так хорошо и спокойно. Все это – театр жизни, Шекспир, куда входит все. Его сюжеты очень запутанны. Попроси рассказать даже читавшего – не расскажет. Даже сюжет одной пьесы «Сон в летнюю ночь» – как сосуществуют рядом Оберон и Титания (нереальные персонажи) и Герцог со своей Ипполитой (реальные), кто какие вопросы решает по ходу пьесы – трудно запомнить. Это клубок. Собственно, задача состоит в том, чтобы сделать другой клубок, смешав серьезное и несерьезное. Кого-то убивают по-настоящему, а кто-то рядом продолжает плясать.

Спектакль про Шекспира, у которого, как у мухи, глаза видят на сто восемьдесят градусов.

«Герцог уже пообедал!» – палец кверху. Пора начинать!.. Тайна возникновения Театра. Художники в помощь. Все возникает на глазах. Мимолетно и недолговечно.

Или Гоголь:

«Записки сумасшедшего» можно сделать жестко и страшно, как на приеме у врача: такого-то ноября видел собаку, да, она говорила то-то и то-то, а потом я пошел туда-то, а потом купил газету и прочитал там, что в Испании нет короля… Да, и тут я понял, что король есть… И это я… Безнадежно, тихо, в конце заплакал.

Саша Ануров – толстый, жуткие ноги, сидит и бубнит. Если бы он смог сыграть не актера.

Сделать спектакль без всякого «театра», просто допрос, и человек сидит на стуле. Тюремная больница. Говорит быстро, без интонаций, очевидно, повторял это не раз. Человека довели. Боится, что будут бить, поэтому в глаза не смотрит.

Или Островский: