Новый курс. Разговоры с самим собой

«Гроза» Островского – без Катерины. Вернее, с ее телом, выловленным из Волги. И все – Кабаниха, Дикой, Тихон – все! – ловят тело, суетятся, кричат и вылавливают. Никому не нужно, чтобы она утопилась. Прежде всего Кабанихе, и она, мокрая, злая, простоволосая, больше всех кричит и напрягается. А когда тело вытащили и она не дышит, то все стоят и не уходят. У каждого своя версия произошедшего. Надо каждому снять с себя вину, которую он чувствует.

А может быть, момент укола совести, растянутый на полтора часа.

Тут возможны удивительные перетрактовки характеров и Кабанихи, и Дикого, и Кулигина – всех!

Через полтора часа все успокоились и… разошлись.

А Волга начала лизать тело Катерины и взяла ее к себе.

Отличная идея для постановки. «Гроза» без Катерины.

А можно просто монологи:

Можно сделать три монолога: Марк Аврелий, Японский Самурай и Гоголевский Сумасшедший. Все сидят и говорят одновременно. Музыка монологов. Иногда можно перевести в диалоги – каждый о своем, но как бы разговор. Костюмы исторические, очень красивые – тога, самурайское облачение и вицмундир питерского мудачка.

Три правды. Можно из этого сделать трио джазовое. Можно еще прибавить Тома Сойера или Каштанку.

А можно сделать трех собак: Каштанку, Муму и Шарикова. Или Верного Руслана.

Белка и Стрелка – страшная героическая гибель – вспышка!

Позвать Митю, Макса, Аркашу, ну и всех наших…

Мысли «вообще»

Стиль

Что такое стиль, в котором я работаю и придумываю (интуитивно) все ходы и переходы?

Это не реалистичный рассказ. Это скорее показ, игра в тему, в сюжет, придуманный для раскрытия темы. Это – игра, показ не для публики, а в присутствии ее, иногда и для нее, а иногда – забываясь в игре, забывать о публике.

Важно как то, так и другое.

Для рассказа о теме, для игры в тему позволительно и даже желательно менять манеру игры (погружение, выныривание, подшучивание над собой, кукольный театр, обращение в публику и опять – «западать» в себя, внутрь, забывая о посторонних).

Смесь Станиславского и Вахтангова.

Переживание темы в присутствии зрителя.

Доделанность

Вчера говорю Аркаше: «Страшно!» (Перед «Грибами», уже скоро премьера…) Он говорит: «Чего?»

Я говорю: «Страшно мне не то, что я неправильно придумал, и не то, что не вложил в спектакль достаточно смысла, недостаточно разнообразия, и вообще… Страшно то, что не сделал (не успел? не смог? не хватило на это способности?..) волну, которая должна развиваться по законам волны – накрыть своей пластикой зрителя, а тема, смысл, юмор и так далее придут потом, догонят. Зритель должен кувыркаться в смотрении спектакля, как в морской волне, что-то сильное и пластичное, обволакивающее и затягивающее помимо твоей воли, и при этом самостоятельное, не сделанное для тебя и твоих реакций, а существующее и перекатывающееся само по себе. Разница с окатыванием тебя из ведра водой: тоже весело, но дергано и поэтому не пластично. Живая ткань волны держит внутренний ритм, строй, существующий от природы, а ты только попадаешь в его действие, подчиняешься чему-то целому, существующему вне тебя и не для тебя (как бы). Вот я и боюсь быть суетливым, умным даже, резким даже, даже с юмором, может быть, даже с „черным“, но конструктором, выливающим на зрителя ведра воды, одно за другим, а не создателем живой волны. Эта задача сложнее, еще при отсутствии сюжета и пьесы. Чистый ритм и накопление смысла».

В чем фенечка

Прочитал у папы в книге, что надо научиться понимать, что происходит на сцене. Понимать так, чтобы это стало ясно, во-первых, тебе самому. Для этого надо, как он пишет, хотеть именно это понять, а не что-либо другое, а второе – иметь определенную сноровку.

Я знаю, как это было волшебно ясно у него, как этот разбор, это ясное понимание, что происходит в сцене, и в акте, и в пьесе, делали для меня волнующими и понятными самые сложные тексты. Это происходило потому, что он в своей «сноровке» опирался еще и на свой жизненный опыт, свои болевые точки, свое нервное ощущение жизни. И тогда (при соблюдении этих трех вещей) самые сложные тексты становятся ясными и интересными, пульсирующими смыслом в каждом своем моменте, а простые тексты наполняются этим смыслом, который становится, может быть, важнее даже и интереснее, чем сам текст. (Я помню какую-то тоненькую брошюру для самодеятельности, о которой мало кто помнит и которую папа написал лет в двадцать пять: замечательный разбор чепуховой пьесы!)

А его подробный разбор «Чайки» и «Трех сестер» я не могу без волнения читать. Многие «основы» сцен я уже не могу по-другому воспринимать.

Например, сцена из «Гамлета» «быть или не быть» с Офелией или сцена Кости и Нины после спектакля, когда он обвиняет ее в предательстве. И другие.