Она друг Пушкина была. Часть 2

Я внимательно просмотрела дневник Фикельмон до конца 1833 года, но не обнаружила записей, подтверждающих пребывание Мортемара в России в 1832—1833 гг. Более того, весной 1832 г. состав французского посольства был целиком сменён. Причина назначения новых лиц вполне объяснима — провал возложенной на его прежних сотрудников миссии.

13 апреля 1832 г.: Приехало новое посольство Франции, но я пока видела только двоих — месье де Бела Лозюра, зятя посланника, и месье де Пертюина, адъютанта. У первого довольно воинственное и серьёзное лицо; второй показался мне и некрасивым, и немолодым.

Долли ни в одной из записей о новом посланнике не называет его имени: У французского посланника вид добродушного старого фермера, что во вкусе французов. Подобное лицо предполагает разумность, принципы, набожность — всё то, что стало редкостью у них; простоту в манерах, доброту. У его сына маркиза де Тревиза красивое и благородное лицо, довольно серьёзное и несколько безжизненное. Остальные члены посольства, включая и князя де Экмюля, совсем безличные.

Не очень удачно складывались отношения между Францией и Россией в эти годы. Не прошло и четырёх месяцев, как новый, «безымянный», посланник был отозван из Петербурга. Посланцы нового французского короля Луи-Филиппа в России менялись часто. До тех пор пока выбор не пал на умного и просвещённого посла барона Амабля-Гильома де Баранта. Он задержался на своём посту почти шесть лет. И, подобно Мортемару, был дружески настроен к Поэту.

Россия, увиденная за полгода

Фридрих был наблюдателен. Очень метко излагал свои впечатления от поразивших его российских диковинок. Одной из них был русских обычай катания на санках с ледяных горок. Долли Фикельмон в одной из записей также рассказала об этом диком царском развлечении. И с гордостью заметила, что сумела преодолеть в себе страх перед столь опасной забавой.

Я привыкла, — писала она, — к этим странным удовольствиям Севера, где люди испытывают потребность настоящих или искусственно создаваемых эмоций, чтобы согреть в своих жилах кровь.

Этот удивлявший иностранцев аттракцион так впечатлил князя Лихтенштейна, что он описал его на нескольких страницах дневника: