Осень 1914 года. Схватка за Польшу

Варшавско-Ивангородская и Лодзинская операции сентября – ноября 1914 года явились следствием общей основной идеи русского Верховного командования – наступления на запад с целью глубокого вторжения в Германию. Лодзинская операция, задумываемая русским командованием как вторжение в Германию ради оказания помощи союзникам, в очередной раз выказала несостоятельность подобной стратегии безудержного самопожертвования русской кровью во имя сбережения крови англо-французов. Не имея возможности равняться с германцами по огневой мощи и оперативно-тактической подготовке командного состава, русская Ставка тем не менее бросала все свои усилия на организацию наступательных усилий, прежде всего против немцев. Отныне, с ноября 1914 года и до конца войны, по выражению В.Е. Борисова, основной военной задачей русской армии стало «держать постоянно немца за горло, чтобы он не кинулся на нашего союзника, французов»[325]

.

Итоги боев под Лодзью вывили оперативную несостоятельность планирования русской Ставки, стремившейся основной массой войск прорваться вглубь Германии, оставив у себя в тылу Восточную Пруссию. Верховный главнокомандующий, разумеется, старался всемерно облегчить положение французов, расплачиваясь за это русской кровью. И все-таки теперь следовало задуматься и русским штабистам, воевавшим по картам, без учета вопросов элементарной стратегии, обеспечения войск, проблем работы тыла и так далее. Но лучше поздно, чем никогда. Как справедливо считал Н.Н. Головин, «Лодзинская операция ставит точку над стремлением нашего Верховного главного командования вторгнуться внутрь Германии и путем действия по кратчайшей операционной линии облегчить положение наших союзников на французском театре»[326]

.

Нельзя не заметить, что относительные неудачи (ведь прорваться к Силезии так и не удалось) действий русских армий на западном берегу Вислы в значительной степени проистекали из запрограммированности замыслов русского командования. Гинденбург и Людендорф превосходно знали, что стоит за попытками русской стороны организовать наступление в сердце Германии, – нажим со стороны англо-французов. Поэтому если действия русских были заведомо известны неприятелю, то сами немцы были стеснены лишь двумя факторами: нехваткой сил и вытекающей отсюда ограниченностью во времени, так как недостаток войск приходилось восполнять маневром.

Германское наступление как на Ивангород – Варшаву, так и на Лодзь, по сути своей являвшиеся контрнаступлениями в пику русской наступательной инициативе, всегда носило превентивный характер оперативной неожиданности для русской стороны. И прежде всего потому, что российская Ставка не имела понятия о том, откуда следует ожидать очередного германского удара, пытавшегося сорвать русские планы наступления на Берлин. Если в начале войны противники превосходно знали о намерениях друг друга (борьба за Восточную Пруссию и Галицию) и оттого готовились лишь к тактико-оперативным изменениям в ходе боев, то в сражениях на левом берегу Вислы русские столкнулись с тем неизбежно жестким отпором, что и должно было получить намерение действовать по самой прямой линии. Но при этом русская сторона недооценивала фактор времени и пространства, что и позволило более слабому в силах и средствах противнику умелым движением отразить русские удары.

В то же время определенные уроки получили и немцы. Если удар на Ивангород – Варшаву был организован по принципу простого встречного контрнаступления, где решающую роль имела мощь этого удара и слабость русских в зоне удара, то русские смогли отразить это наступление без особенного кризиса для себя. Фронтальное наступление привело к боям по всему фронту, где в конце концов успех принадлежал тому, кто имел больше войск. Но уже удар на Лодзь явился фланговым к русскому расположению, и в итоге только доблесть отчаянно сопротивлявшихся русских войск и нехватка собственных сил помешали германскому командованию одним-единственным ударом опрокинуть весь русский Северо-Западный фронт за Вислу с уничтожением одной, а то и двух русских армий.

Русская наступательная инициатива была подорвана прежде всего неумением командования высшего уровня. Даже в 1915 году, во время тяжелого отступления, русские солдаты и офицеры дрались так, как никогда не смогли бы драться немцы: без снарядов, без патронов, без орудий и пулеметов. Но высшие командиры имели только волю к обороне. Между тем этой кровавой осенью у германцев тоже заканчивались предвоенные запасы боеприпасов; в конце 1914 года с фронта упоминали, что немцы «начинают стрелять из разного музейного хлама, вытащили орудия, помнящие чуть ли не войну 70‐го года»[327]. Правда, в Германии уже переводили всю промышленность на военные рельсы. Лишь наступление Юго-Западного фронта 1916 года (против австрийцев) вернуло русским войскам и их военачальникам веру в свои силы.