Осень 1914 года. Схватка за Польшу

Характерно, что за все время артиллерийской дуэли у стен крепости австро-германцы не сумели подбить ни единого крепостного орудия, ибо противнику так и не удалось выявить расположения ни одной из русских тяжелых батарей. Русская полевая артиллерия, уступавшая немцам в калибре, всеми силами старалась помочь крепостным батареям. Это – объективный факт нехватки тяжелой артиллерии в войсках – понимали и в высших штабах. Например, в приказе по войскам фронта от 16 октября Н.В. Рузский в ответ на сообщения, что войска жалуются на впечатление от огня тяжелой германской артиллерии, приказал «внушить войскам, что сила огня тяжелой артиллерии проявляется главным образом при стрельбе на большие дистанции, и лучшим средством ослабить потери от этого огня – это приблизиться к противнику на меньшую дистанцию, так как на средних, а особенно на близких дистанциях сила огня тяжелых орудий значительно слабее; переменить же позиции тяжелая артиллерия скоро не может»[94].

Бои в Козеницких лесах и болотах в ходе всей Варшавско-Ивангородской операции отличались столь великим ожесточением, что даже Э. Людендорф не преминул отметить их: «Все войска, принимавшие участие в этих боях, вспоминают о них с ужасом». Потери только 1‐й австрийской армии в ходе операции составили более 50 тыс. чел. Русские же потери под крепостью за все время боев под Ивангородом составили около 35 тыс. чел., в том числе 3,5 тыс. пришлось непосредственно на долю гарнизона. Помощник градоначальника Львова, посетивший Козеницы сразу после австро-германского отступления, вспоминал: «Было видно, что здесь недавно проходили бои. Встречались брошенные военные повозки различного типа – германские, австрийские и наши. Выделялись наскоро устроенные окопы, свежие могилы – отдельные и групповые. Временами ощущался порядочный трупный запах, шедший из дебрей леса, – там оставались непогребенными останки как наших, так и неприятельских воинов»[95].

13‐го числа войска генерала Данкля беспорядочно покатились на запад, смешиваясь с арьергардами отходящей 9‐й германской армии. Теперь становилось ясно, что имевшихся в распоряжении австро-германского командования сил не хватало для того, чтобы нанести русским решительное поражение. Единственное место, где можно было бы взять резервы, – это Французский фронт. Через два дня, 15 октября, Ф. Конрад фон Гётцендорф писал своему коллеге начальнику германского Большого генерального штаба Э. фон Фалькенгайну, сменившему Мольтке-Младшего: «Я считаю, что в первые шесть недель [войны] решения следовало искать на западе, то есть на французском театре войны, но что теперь оно может быть найдено только на Восточном театре войны, в русской Польше, потому что угроза для Германии оттуда более велика, чем со стороны Запада. Когда с Россией будут решительно сведены счеты, то потом с большим спокойствием можно будет искать решения на Западе»[96]. Генерал Фалькенгайн был не согласен с Конрадом в оценке ситуации на фронтах войны и потому вновь отказал Гинденбургу в подкреплениях. Массовые переброски немецких войск из Франции и Бельгии на Восточный фронт начнутся только в середине ноября, ближе к окончанию Лодзинской операции.

В эти же дни русские перешли в медленное наступление на всех направлениях. Так, 13‐го числа 9‐я армия П.А. Лечицкого форсировала Вислу и нависла над флангом австро-германцев (со стороны немцев в Козеницком сражении участвовали ладверный корпус Р. фон Войрша и Гвардейский резервный корпус М. фон Гальвица). А группа А. фон Макензена 11–12 октября была отброшена за Равку: русская 2‐я армия наконец-то сумела развернуться на широком пространстве, прикрыв свои фланги кавалерией. Более того, 13‐го числа корпуса 5‐й армии переправились у Равы. Таким образом, помимо того, что австро-германцы были потеснены по всему фронту, командование русского Северо-Западного фронта располагало еще и двумя свободными корпусами 5‐й армии, которые могли быть брошены во фланг любой неприятельской группировке: группе генерала Макензена или всей 9‐й германской армии.

Невзирая ни на что, врагу все-таки удалось, прикрываясь арьергардами, вывести из сражения свои главные силы. Во многом этому способствовало неудовлетворительное управление русскими войсками со стороны командиров, над которыми довлела психология поражения под Танненбергом в августе 1914 года. Одной из главных причин тяжеловесности русского командования в осуществлении маневренных действий и успехов противника на решающих направлениях было то обстоятельство, что русские планы привязывали оперативные замыслы к естественным рубежам, игнорируя действия неприятеля. В итоге значительно стеснялся маневр и самостоятельное творчество исполнителей – командармов и комкоров. Чем дальше, тем больше такое тяготение довлело над оперативным искусством русского командования, что в итоге делало ведение боев все хуже и хуже[97].