Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Юридический флер, набрасываемый на аутодафе, призван создать условия для некоего синтеза магии и правосудия. Искупительное иконоборчество исполняет роль псевдоюридической процедуры. Сожжение запрещенных знаков представляет собой подобие официального суда и так же призвано запугивать противников и подавлять любые попытки бонапартистского или революционного мятежа. Порой обстановка, в которой совершается ритуал, обнажает этот юридический аспект. В Бове аутодафе назначают на день начала работы превотального — чрезвычайного — суда, точно так же как в Орлеане — на день начала работы суда королевского; в По сожжение совершается рукою палача, а в Мéнде — «на площади, отведенной для казней»[769]; в Туркуэне в огонь вместе с прочими остатками прежней власти отправляются Дополнительный акт к Конституции Империи[770] и ящик, откуда призывники тянули жребий[771]; во всех других местах изображения императора, прежде чем оказаться в пламени, подвергаются разнообразному насилию: их разрывают или разбивают молотком. Псевдоюридическая процедура совершается двумя разными способами. Аутодафе может мимически подражать переменам юридического и институционального характера — дарованию Хартии и отмене всеобщей воинской повинности — с помощью сожжения Дополнительного акта и ящика для вытягивания жребия. Но чаще всего аутодафе само исполняет роль заочной казни, ибо, расправляясь с изображением, метит в реальное лицо. Характерно, что и в Дюнкерке, и в Орлеане изображение императора сначала вздергивают на шест, а сожжение на костре именуют «казнью»[772]. Сходным образом в Эпернé (департамент Марна) участники расправы с запрещенными знаками «предают их позору, таская по улицам», как некогда поступали с приговоренными к казни, а лишь потом бросают в огонь[773]. Аутодафе в этом случае становится отдушиной, в которую выплескивается ненависть к наполеоновскому режиму; об этой ненависти дают исчерпывающее представление описанные выше крики и жесты орлеанской толпы. Отдушина имеет псевдоюридические формы и совершенно определенные политические цели: изображение Наполеона метонимически заменяет местных противников Реставрации; именно они — истинная мишень иконоборцев.

Выполнили ли эти искупительные огненные ритуалы поставленную цель и в самом ли деле они произвели глубокие перемены в умонастроении жителей тех мест, где они происходили? В поисках ответа на этот вопрос следует, как всегда, когда имеешь дело с ритуалами, тщательно отделять искреннее приятие от конформистского соглашательства[774]. Конечно, проявления открытого инакомыслия были крайне редки. Префекты почти единодушно докладывали о всеобщем ликовании и якобы происшедшем укреплении режима. Администраторы и полицейские придирчиво изучали лица граждан в поисках согласия с коллективным жертвоприношением. Поэтому в некоторых случаях аутодафе начинало напоминать политическую ордалию («божий суд»). Некоторые граждане выражали иконоборческий энтузиазм недостаточно активно: в Орлеане преподавателя музыки обвинили в том, что, аккомпанируя сожжению запрещенных знаков, он играл подобающие мелодии «чересчур вяло и тем выражал свое недовольство»[775]; в Пюи дед Мориса Барреса, офицер Великой армии, наблюдает аутодафе с горечью в душе, но предусмотрительно не выдает своих чувств[776]; в Нанте отставной офицер, присутствуя при сожжении сотен кокард, орлов и букв N, споротых с военных мундиров, не может удержаться от «поведения совершенно неприличного» и тем навлекает на себя донос[777]. Как бы там ни было, искупительные церемонии зимы 1816 года[778], не позволяющие прорваться открытому коллективному сопротивлению, давят на всех тяжким грузом. Так что никакими «контрпраздниками» эти зрелищные аутодафе не сопровождаются.