Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Оригинальна география распространения этих аутодафе в 1816 году. Регионы, где они происходят, совсем не обязательно принадлежат к числу самых контрреволюционных. Причина тому очень проста: в контрреволюционных регионах осталось уже совсем мало знаков, годных для предания огню, поскольку более или менее «спонтанные» аутодафе там состоялись еще летом 1815 года. Поэтому в департаментах Гар, Эро, Буш-дю-Рон, Майенн костры в 1816 году вспыхивают редко и горят недолго. Мэр Люнеля, выражающий в этом случае точку зрения свои коллег из департамента Эро, свидетельствует: «В том городе, где умы испокон веков поддерживали короля, мало кто мог сохранить эмблемы предшествующего царствования или что бы то ни было, напоминающее о правлении революционном или имперском. Ни один из таких предметов не оскверняет стены мэрии и города, каким имею я честь управлять, и начиная с июня месяца оставались у нас только печати, какие согласно приказаниям начальства отослали мы примерно три месяца назад в супрефектуру»[736]. А в регионах, где сопротивление роялизму было наиболее мощным, а память об имперской славе — наиболее живой, властям приходилось порой действовать с осторожностью. Некоторые администраторы, внимательные к «умонастроению общества» и донесениям местных сил охраны порядка[737], предпочитали разрушать криминальные знаки во дворах префектуры или супрефектуры без лишнего шума и праздничных церемоний. Следовало уберечь от публичного унижения людские группы, которые, как считалось, по-прежнему угрожали общественному порядку. В департаменте Юра префект уверяет, что «постарался избежать мер, которые могли бы наделать шуму или разбудить дух партий»[738]. В департаменте Сона и Луара, испытавшем особенно много унижений во время иностранной оккупации, префект приказывает, чтобы все было «уничтожено без всяких церемоний»[739]. Точно так же обстоит дело в департаменте Верхняя Марна. В Гренобле аутодафе происходит в относительной тайне, на территории мэрии[740]; в Лионе мэр уничтожает живописные портреты Наполеона без торжественных церемоний, а многочисленные металлические эмблемы (несколько десятков тысяч пуговиц с орлами и плашек от киверов) отправляет на переплавку тайком[741]. В департаменте Верхний Рейн префект, граф де Кастежа, подробно мотивирует свой отказ от каких-либо торжеств при уничтожении запрещенных знаков:

Если мы превратим уничтожение знамен и проч. в публичную церемонию, у нее либо вовсе не найдется зрителей и тогда цель не будет достигнута, либо зрителями окажутся те самые роялисты, которые еще полгода назад кадили идолу, и в этом случае столь стремительная и столь явная перемена внушит их противникам немалое чувство превосходства. Итак, честь партии требует, как мне кажется, заботы о достоинстве отдельных ее членов, пусть даже им самим это не доставит удовольствия. С этой целью я ограничусь приказанием сжечь в недрах префектуры те предметы, которые туда свезены, но не стану устраивать из этого публичное зрелище, если только не получу на сей счет особливых повелений от Вашего Сиятельства[742].

Умеренное иконоборчество префекта, считающего необходимым «протянуть руку гражданам, сбитым с толку ложными идеями», не понравилось местным «фанатикам»[743]. Напротив, в соседнем департаменте Нижний Рейн префект Бутийе, ретивый ультрароялист, проводит аутодафе наполеоновских знаков публично, на страсбургской Оружейной площади[744]. Префект Бутийе запомнился еще и тем, что выпустил постановление, запрещающее отставным военным носить усы[745]: этот администратор мечтал сделать невидимыми любые проявления инакомыслия, любые эмблемы потенциального противодействия общественному порядку. Таким образом, различное, неровное, противоречивое отношение к уничтожению знаков обнажает глубокие расхождения во взглядах на постреволюционное примирение и его зримые воплощения.