Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В Париже, городе, где сосуществовали люди самых разных убеждений, никаких публичных аутодафе не проводилось, скорее всего из соображений политической осторожности. Большие страхи вызывало «умонастроение общества» в предместьях; ведь в июне 1815 года бонапартисты сжигали там белые флаги и прокламации Людовика XVIII[746]. Этот добровольный отказ от роялистских аутодафе особенно характерен на фоне революционных костров, которые пылали в Париже в 1793 году: сначала 10 августа во время большого празднества на площади Революции, затем в течение осени, ознаменовавшейся дехристианизацией, а затем точечно — когда сжигали бумаги Оперы, уничтожали гобелены с королевскими эмблемами и проч.

Напротив, в большей части департаментов аутодафе сделалось привычной правительственной практикой и институционализирующим ритуалом[747]. Искупительные костры, разжигаемые с известной торжественностью в главных городах департаментов или округов, призваны заверить всех, что с сосуществованием разных законных властей покончено. Власть Бурбонов есть единственно возможная, а всякий символ власти, с ней соперничающей, должен исчезнуть из поля зрения. Речи, произносимые во время церемоний, выбор дат, официальное сопровождение праздника проясняют смысл искупительной процедуры. В Байонне супрефект, командующий аутодафе, произносит речь, представляющую собой призыв к забвению и объединению всех воль:

Да сможет этот костер, испепеляя их [последние эмблемы наших политических заблуждений], стереть, уничтожить самую память о наших продолжительных бедствиях, о ложных максимах, которые так долго сбивали нас с пути истинного, а главное, о наших междоусобицах. Да смогут все планы столь же абсурдные, сколь и преступные, все безумные и предосудительные надежды, все расчеты корысти или болезненной гордыни рассеяться, раствориться в воздухе вместе с нечистым дымом, последним остатком ненавистных символов. Да сделаются отныне незапятнанная лилия и султан нашего доброго короля Генриха[748] единственными знаками нашего единения и да станет излетать из наших уст во дни празднеств и во дни сражений только один клич, рожденный сердцем, клич любви и славы: «Да здравствует король!»[749]

Аутодафе призвано закончить цикл экспериментов и политических распрей и очистить общество от скверны, а также изобразить мнимое единодушие. Церемония сопровождается криками «виват», монархия торжественно празднует гибель «революционных» знаков. Редкие дошедшие до нас речи содержат те же клише. Знаки «гражданской войны» следует истребить, а публичное пространство — очистить на «искупительном алтаре», алтаре мирском и сугубо политическом[750]. Аутодафе — метафора окончательной победы над революцией, победы, без которой, как предполагается, невозможно гражданское согласие[751]. Белый флаг, вывешиваемый по этому поводу, воплощает чистоту новых времен и противостоит «гибельным стягам революционных безумств»[752]. Аутодафе проходят под знаком политического обращения, всеобщего единения: сходным образом в то же самое время процессии миссионеров ставят своей целью добиться от всех обращения религиозного[753]. К единодушным крикам «ликования», завершающим церемонию аутодафе, прибавляются порой танцы, а главное, формальные и неформальные клятвы, подтверждающие преданность реставрированной монархии. В коммуне Сен-Жан-Пье-де-Пор (департамент Нижние Пиренеи) офицеры пехоты обнажают шпаги, «как если бы хотели поклясться, что посвящают и свое оружие, и свои жизни поддержке и защите престола наших королей»[754]; в Родезе (департамент Аверон) аутодафе заканчивается смотром национальной гвардии и принесением клятвы верности королю[755]. Однако костры зажигаются без участия духовенства, без учета литургического календаря, без ссылок на спасение души и без обряда публичного покаяния: в данном случае речь идет не о религиозном, а о гражданском искуплении, не имеющем ничего общего с аутодафе Инквизиции, зловещими «подвигами во имя веры».