Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Чтобы политический ритуал мог способствовать перерождению своих участников и произвести сильное, глубокое впечатление на современников, он должен опираться на мощный образный фонд. Между тем власти Реставрации, судя по всему, не пожелали позаботиться о том, чтобы переработать тот набор образов, который был слишком тесно связан с воспоминаниями о Революции[779] или, напротив, с давними временами Инквизиции, и предъявить обществу зримые плоды своего творчества. В отличие от своих революционных предшественников, они не заказали ни одного полотна и ни одной гравюры, увековечивающих эти аутодафе[780]. Единственная иллюстрация, на которой запечатлена орлеанская церемония, выполнена местным художником много позже, в 1842 году[781]. Что же касается прессы, верной Бурбонам, она освещала события такого рода крайне скупо: например, в весьма роялистском «Друге религии и короля» (Ami de la religion et du roi) находим лишь три коротких упоминания[782], а в «Парижской газете» (Journal de Paris) всего несколько строчек[783]. Создается впечатление, что сразу после окончания этих аутодафе общество испытало за них стыд. По их поводу даже в большей степени, чем по поводу сожжения «дурных книг» членами миссий в пору католической «реконкисты», все хранили гнетущее молчание[784]. В отличие от других ритуалов, проводимых новой властью в начале эпохи Реставрации — королевских въездов в город или траурных церемоний, посвященных жертвам Революции, — они не сделались элементом коллективной истории, достойным увековечения. Контрреволюционное аутодафе стало предметом табуированным.

Вдобавок ритуал не выполнил поставленную перед ним задачу; это очевидно хотя бы по тому обилию «запрещенных знаков», которые аутодафе должны были уничтожить навсегда, но которые циркулировали в обществе еще многие месяцы и годы. Трехцветные кокарды, орлы и бонапартистские безделушки выставлялись напоказ в публичном пространстве с поразительной откровенностью или, на худой конец, демонстрировались в более интимной обстановке. Напротив, официальные эмблемы Бурбонов очень часто, во всяком случае в первые годы Реставрации, подвергались «осквернению».

3. Разбивать идолов, раздроблять общественное пространство: мятежное иконоборчество, 1814–1830

В то же самое время к иконоборчеству прибегают и те, кто протестует против правящего режима. В первые годы после падения Наполеона они часто нападают на знаки новой власти, портят и оскверняют их. Все подобные жесты нарушают закон и провоцируют скандал, однако истолковывать их можно по-разному. Поскольку они направлены против воплощений суверенной власти, считающихся неприкосновенными: флагов, династических эмблем, изображений государя, — кажется, что всем им по определению присущ политический характер. В самом деле, иконоборческие жесты незаметно формируют суждение о государе, ставят под сомнение его легитимность и вызывают политические последствия — прежде всего публичный скандал, подрывающий официальное единомыслие. Властям такой скандал внушает гораздо бóльшую тревогу, чем суть или причины протеста: зрелище разбитого идола способно испортить «умонастроение общества», и потому его любой ценой следует скрыть от подданных. Кроме того, иконоборчество может быть истолковано как молниеносный, хотя отчасти смехотворный прорыв в то публичное пространство критики, которое все еще считается доступным только для узкой элиты. Оно не вписывается в рамки официального политического пространства и тем не менее, покушаясь на знаки власти, бросает ей вызов. Наконец, частные случаи иконоборческих жестов выдают и другую логику действия. Нападение на знак может объясняться и ненавистью к тому, что он обозначает, и желанием отыскать предлог для иного, инфраполитического спора[785]. За атакуемым знаком и его референтом могут скрываться многообразные источники фрустрации. Индивид или коллектив, которые иконоборец желает оскорбить, не всегда напрямую связаны с самим этим знаком[786].

Панорамный обзор