Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Исчерпывающий перечень этих иконоборческих жестов составить невозможно из‐за недостатка источников. За двадцать четыре месяца от начала Первой реставрации до весны 1816 года мы насчитали их 188[787]. Число это может показаться слишком незначительным. Дело в том, что это лишь небольшая часть совершенных иконоборческих поступков — та, что должным образом засвидетельствована в административных бумагах. Анри Уссе, со своей стороны, утверждает, впрочем не ссылаясь на источники, что если за один лишь апрель 1815 года количество трехцветных флагов, брошенных на землю, превосходило тысячу, то столько же насчитывалось в период от июля до декабря того же года разорванных или сожженных флагов белого цвета[788]. По-видимому, именно о таком количестве и нужно вести речь, однако точными архивными, в частности юридическими, доказательствами на этот счет мы не располагаем. Менее частые, чем возмутительные возгласы, которые постоянно повторялись в этот период, иконоборческие жесты, однако, распространились столь же широко и в каком-то смысле сделались в первые годы Реставрации явлением привычным. Протестное иконоборчество вырастает из сомнений в прочности действующей власти. Напротив, начиная с 1817 года подобные случаи становятся реже: количество их уменьшается до нескольких в год (десять в 1817 году, пять в 1818‐м и т. д.). Иконоборчество процветает в эпохи исключительные, не подчиняющиеся общепринятым нормам. Сходным образом обстояло дело с политическими граффити конца XIX века: в Париже после Коммуны их число возрастает в периоды «нестабильности государственной власти»[789].

В иконоборческой палитре 1814–1816 годов главенствует уничтожение флагов (50,5 %), затем следует осквернение эмблем: лилий или орлов, гвоздик или фиалок (20,8 %), затем покушения на белые или трехцветные кокарды (17 %) и порча скульптурных, живописных или гравированных портретов государей (Людовика XVIII или Наполеона) и членов королевской фамилии, в особенности графа д’Артуа и герцогини Ангулемской (11,7 %)[790]. Основной набор атакуемых знаков не меняется; во всех случаях речь идет о зримых воплощениях власти в династическом изображении или эмблеме. Что же касается формы иконоборческих жестов, она иная, нежели у жестов официальных, рассмотренных в предыдущем разделе (таблица 2). Аутодафе крайне редки (10,8 % случаев); для этого требуется одобрение местных властей, а они нечасто благоволят к возмутительным жестам. Зато очень богато представлены иконоборческие жесты, совершаемые тайком, — когда знак срывают или похищают, стирают или соскребают (приблизительно четыре случая из десяти). Впрочем, порой в жесте осквернения (15,6 % случаев) или «заочной казни» (7,8 % случаев) очевидно желание произвести скандал. Эти ситуации заслуживают отдельного рассмотрения.

Таблица 2. Формы мятежного иконоборчества (апрель 1814 — май 1816 года)[791]

Значительное число иконоборческих жестов (приблизительно четверть) производятся ночью; особенно это касается снятия знамен с колоколен или крыш муниципальных домов. В этом случае ценен результат, а сам процесс остается незаметным. Вообще любой иконоборческий жест, даже дневной, чаще всего анонимен: либо тот, кто его совершает, остается абсолютно неизвестным (примерно в четверти случаев), либо его осуществляет неопределенная группа лиц (15 %), либо насчет ее состава есть смутные, бездоказательные предположения (60 % случаев). В результате лишь малая часть иконоборческих жестов становится предметом судебного разбирательства (43 %), а если его и начинают, то чаще всего прекращают за отсутствием улик; до реальных приговоров дело доходит редко.

В этих условиях социологические характеристики иконоборцев не могут не быть весьма расплывчатыми. Впрочем, некоторые повторяющиеся черты выделить можно. Антибурбоновским иконоборчеством и в городе, и в деревне занимаются по преимуществу солдаты, остающиеся в строю или демобилизованные; и те и другие тоскуют по триколору и орлам. В числе этих «истребителей» королевских знаков фигурируют также земледельцы, столяры, мостильщики, каменщики, тафтянщики, крючники, кабатчики и разносчики. Городская буржуазия и женщины представлены слабо — всего в двух случаях. Социология антинаполеоновского иконоборчества совсем другая. Те, кто приступает к делу в самом конце Ста дней, описываются как сплоченные толпы, включающие в себя также женщин и детей и претендующие на полное единодушие. Что же касается отдельных иконоборческих жестов, приходящихся на период между мартом и маем 1815 года, те, кто несет за них ответственность, занимают самое разнообразное социальное положение и принадлежат к разным классам: один «бывший помещик», один кюре, но также столяры, слуги и приказчики из бакалейных лавок… Среди причастных к этому иконоборчеству в период Ста дней встречаются и солдаты королевской армии, но их очень мало.