Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Значение иконоборческих жестов не связано напрямую с социальным положением их авторов. Неверно было бы считать, что иконоборчество — удел одних лишь угнетенных или низших социальных групп. А если некоторые иконоборцы ссылаются для своей защиты на собственное невежество, это порой противоречит реальным фактам: так, сын хлебного торговца из Аверона утверждает, что он «человек низкого происхождения» и образован «не лучше простого народа», однако при этом способен составить хитрое и изысканное прошение[792]… Со своей стороны, власти, когда они не имеют точной информации о тех, кто совершил иконоборческие жесты, стараются приписывать их простонародным классам и тем самым лишить всякого политического значения. Так, после того как в руках у статуи Людовика XV в Реймсе в 1829 году обнаружился веник, мэр города пришел к следующему выводу: «Местная полиция еще не смогла отыскать того, кто сотворил это деяние <…> которое по природе своей не может быть совершено никем, кроме людей самого подлого звания, а значит, не имеет никакой настоящей важности»[793].

Не стоит также искать утерянный смысл этих жестов в словах их авторов, попадающихся кое-где в редких архивных делах. В суде иконоборцы свои резоны не раскрывают. Если же, попавшись в руки правосудия, они пытаются это сделать, то прибегают к готовым фразам, отрекаются от своей свободной воли и ссылаются на пьянство, приступ безумия или просто желание позабавиться. Эти мотивы очень ловко вписываются в юридическую логику, логику правосудия. Стоит нам поверить иконоборцам на слово, и мы легко придем к выводу, что они «никогда не знают, что творят»[794]. Только интеракции, сопутствующие этим жестам, позволяют нам понять, в чем заключается их истинный смысл, — если, конечно, мы располагаем достаточным числом документов.

Юридическое оформление политического преступления

Взгляд сквозь призму права помогает понять, как случилось, что перечисленные выше иконоборческие жесты, пусть принижаемые и обливаемые презрением, стали рассматриваться как политические преступления. Изначально послереволюционное право не содержало специальной статьи, предписывающей наказания за физическую порчу изображений и знаков власти. Уголовный кодекс 1810 года, порывая с традицией римского права, которое уравнивало изображение с его референтом[795], не называл нападающих на портреты государя виновными в оскорблении величества. Согласно статье 257 этого кодекса, физическое нападение на портрет государя могло быть квалифицировано юридически только как разрушение, снос или порча «публичного памятника»[796]. Снести предмет, служащий для украшения общественного пространства, и разбить бюст императора и короля считалось, таким образом, одним и тем же преступлением и каралось одинаково — тюремным заключением сроком до двух лет. Вдобавок наказание зависело от наличия у «памятника» общественной полезности или эстетической функции, а не от политического содержания знака, не защищенного, следовательно, никаким специальным образом. В 1815 году, когда Хартия вновь напоминает, что особа короля священна, обнаруживается, что такое законодательство не отвечает новой ситуации. Когда бонапартисты в апреле 1815 года сваливают на землю бюст короля в Гравезоне (департамент Буш-дю-Рон), мэр деревни считает себя вправе потребовать «образцового наказания» для тех, кто «виновен в оскорблении величества, ибо они осквернили белый флаг и разбили бюст Его Величества Людовика XVIII»[797]. Судьи, разумеется, не смогли согласиться с такой юридической квалификацией.