Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Было бы ошибкой видеть в порче монет безобидную графическую сатиру или простой перенос изображения — Карл Х в виде иезуита — с бумаги на монеты. За такой порчей встает настоящая профанация изображения, считающегося сакральным и даже ауратическим[977]. Кроме того, такая порча заходит гораздо дальше, чем смех или шаржирование: она призвана убедить, что, вопреки видимости, трон пребывает пустым и подлежит захвату, а будущее не предопределено раз и навсегда. Наконец, циркуляция монет, испорченных иконоборцами, на время отменяет меновую стоимость этих монет, разрушает веру в изображение государя и превращает его в платформу для высказывания. Иконоборчество принадлежит к тем действиям, которые Мишель де Серто называет «тактикой» низших классов, а именно «движением „в поле зрения противника“ <…> и в пространстве, контролируемом противником»[978]; в данном случае иконоборец искажает визуальное пространство суверенной власти. В этом отношении он открывает новую страницу в истории искажения монет, которая продолжилась в ХХ веке «включением в идеологические цепи»[979]: на место торговому фетишизму приходит фетишизм политический, который ставит своей целью преображение социальных или политических отношений с помощью обычного — но измененного с помощью граффити — денежного знака.

Если судить по объему уничтоженных знаков, Реставрация была вне всякого сомнения самой иконоборческой эпохой XIX века. Были уничтожены сотни бюстов и картин, изображающих императора, сотни тысяч печатей или пуговиц с орлами, десятки тысяч трехцветных флагов. Власти стремились символически стереть из памяти революционное и имперское прошлое, ради того чтобы компенсировать заключенный с ним в реальности политической компромисс. Так родилось мемориальное иконоборчество применительно к целому историческому периоду, подлежащему полному вытеснению. Власти Реставрации довели до предела иконоборческую логику, согласно которой условием гражданского мира объявляется уничтожение всех знаков, которые этот мир компрометируют; ради этого они порой нарушали неприкосновенность частного пространства и устраивали (конечно, не везде) искупительные аутодафе. Контрреволюция с помощью знаков, вытекавшая не столько из предварительного плана, сколько из опыта Ста дней, не могла не потерпеть поражение. Ей противились сами знаки: они оставляли физические следы, возрождались в массовом порядке благодаря интенсивности визуальной пропаганды — наполеоновской и, в меньшей степени, либеральной. Существеннее же всего то, что иконоборчество обернулось против официальных иконоборцев, и «умения», порой весьма изощренные, были либо изобретены противниками власти заново, либо просто приспособлены к представительному правлению и послереволюционному визуальному порядку. Наконец, иконоборчество, ставя на кон честь и «социальные фасады» индивидов, проникло даже в повседневные взаимоотношения.

Глава третья. Иконоборчество и революции, 1830–1871

Революции во многих отношениях представляют собой «визуальные перевороты»[980]. В тот момент, когда власть переходит в другие руки, начинается атака на знаки, сделавшиеся неприемлемыми, и постепенно их заменяют другими знаками или даже целой системой знаков. В 1789 году Революция начинается с иконоборческих жестов, которые стремятся «расколдовать Париж» за счет избавления от «знаков и эмблем власти феодального общества»[981], с тем чтобы эмансипировать взгляд народа и открыть ему доступ в зримое публичное пространство. В следующие годы набор неприемлемых знаков существенно расширился, а иконоборчество в сознании современников превратилось в «вандализм». В этой сфере образные представления важнее реальности, и потому иконоборчество года II, антирелигиозное, антимонархическое и антифеодальное, в течение всего XIX века воспринимается как бесконтрольный вандализм.

Тень этого «революционного вандализма», изобретенного аббатом Грегуаром и им же стигматизированного, нависает над всем XIX веком. В глазах противников «вандализма» в нем повинны все те, кто в 1830–1831, в 1848 и в 1870–1871 годах нападали на символы власти. Все они «вандалы», в лучшем случае «иконоборцы». В тот момент, когда обостряется интерес к культурному наследию, «война с разрушителями» (Виктор Гюго) требует — во имя истории и времени, искусства и красоты — осуждения любого вандализма. По этой причине революционеры XIX века стремятся отмежеваться от своих предшественников «1793 года» (навязчивая идея!) и сделать иконоборчество приемлемым, уменьшив набор знаков, подлежащих уничтожению, и защитив памятники, а также священную «собственность» от возможных покушений. Кроме того, революционерам XIX века пришлось приспосабливать эти старинные жесты к новым политическим условиям: национальному суверенитету и «представительному правлению», понимаемым очень по-разному, в 1830 году; гражданственности разом и мятежной, и электоральной в 1848 году; местному самоуправлению в 1871‐м.