Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

1. Вступительные сцены и революционный миметизм

В революционном иконоборчестве необходимо четко различать два темпоральных режима: режим перелома, когда открываются возможные перспективы; режим обновления и возрождения (в XIX веке весьма скромный), когда власть, явившаяся результатом революции, укрепляется, когда начинается дискуссия о том, какое прошлое подлежит уничтожению и от каких знаков, «оскорбляющих взор», следует освободиться, и когда конструируются новые визуальные коды. Ниже мы займемся первым из этих режимов.

Разметка мятежного пространства и слом времени

С самого начала восстания и в 1830, и в 1848 году парижские мятежники приступают к разметке пространства, ограниченного баррикадами. Предваряя свержение власти, они заменяют одни знаки другими и очищают то пространство, которым завладели. Поспешность, с которой повстанцы приступают к этому занятию еще прежде, чем смолкают выстрелы, показательна. В 1830 году стирание или уничтожение королевских лилий и замена их революционным триколором начинаются в тот момент, когда еще не завершилось строительство баррикад. Вальтер Беньямин, особенно внимательный к дискретному времени, заметил, что восстание 1830 года совпало с разрушением уличных часов: «Когда наступил вечер первого дня боев, выяснилось, что в нескольких местах Парижа независимо друг от друга и в одно и то же время повстанцы стреляли по башенным часам. Очевидец, возможно обязанный своим прозрением рифме, написал по этому поводу: „На стрелки ополчась, новейшие Навины / По башенным часам вдруг принялись палить, / Чтоб солнцу приказать без отдыха светить“»[982]. Механическое и сплошное время, время власти, которое показывают часы, висящие на фасадах дворцов, но также и время рабочего дня, которое только-только начали упорядочивать[983], оказывается под ударом, его блокируют, ставят на паузу. Сходным образом в феврале 1848 года повстанцы, захватившие Тюильри, первым делом демонтируют часы, украшающие центральную часть дворца[984]. Время государя подвергается уничтожению в самом прямом смысле слова. Один из современников, аттестующий сам себя «писателем-демократом», комментирует этот жест: «Рука, столь же могущественная, что и рука Господа, остановила время. Часы не идут. Их стрелка, бесстрастная, неумолимая, обозначила время победы народа, время крушения королевской власти во Франции: половина второго!»[985] Двадцать лет спустя братья Гонкур не забыли этого момента и 24 февраля 1868 года заносят в дневник, вспоминая о захвате Тюильри: «Часы остановились». Удивительная живучесть дискретного времени…

Молотки из часов на фасаде Тюильри вскоре были превращены в таран, с помощью которого повстанцы разрушили ворота дворца и разбили знаки власти[986]. Превращение это, поразительное само по себе, имеет вдобавок другое, сугубо иконоборческое измерение: мы наблюдаем отмену времени. Разрушение символов и эмблем власти, воспринимаемых как лицо врага, вводит повстанцев в мессианическое время, искупительное по отношению к памяти побежденных. Это время впитывает в себя традицию прошлых революций и сегодняшний слом. Тот, кто уничтожает королевские лилии в 1830 году, идет по стопам иконоборцев предшествующего поколения, поколения 1792–1793 годов, и разрывает непрерывность сегодняшнего времени. Именно ради этого разрыва жесты, которые по определению не могут быть действенны в обстановке баррикадных боев, совершаются прямо под огнем. В миметизме жестов — осознанном или нет — настоящее и прошлое, кажется, сталкиваются между собой. В иконоборческом жесте «Прежнее встречается с Нынешним, и от этой встречи происходит вспышка и рождается созвездие», «застывшая диалектика»[987].