Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Впрочем, эти жесты гораздо сложнее, чем кажется. Преображение/разрушение знаков отчасти предшествует захвату власти в собственном смысле слова. Оно разделяет: вызывает очень сильное сопротивление внутри самого лагеря повстанцев именно потому, что ввергает участников восстания в революционное время, а это многих смущает и страшит. Если низы в 1830 году торопят, не вполне это сознавая, символическую революцию, то либеральные элиты энергично ее тормозят. Утром 28 июля наполеоновские ветераны и юные республиканцы начинают распространять в квартале Сент-Оноре и в окрестностях Пале-Руаяля трехцветное знамя, все еще считающееся возмутительным. Рукоятки тростей и приклады ружей украшаются трехцветными лентами; импровизированные знамена, сооруженные из кусочков ткани или извлеченные из тайников, где они хранились с 1815 года, взмывают над баррикадами, а затем постепенно появляются на фасадах правительственных зданий. Эта революция знаков осуществляется против воли либеральных депутатов, возглавляемых Казимиром Перье, Лафайетом, Гизо и Лаффитом; собравшись в тот же день 28 июля у Одри де Пюираво, они протестуют против использования каких бы то ни было революционных символов: «не нужно ни знаков, ни флагов, кричат они народу»[988]. Они вытесняют визуальные воспоминания о 1789 годе; на вербальном уровне та же судьба постигает термин «национальное собрание», сочтенный чересчур взрывоопасным. Сам Лафайет, воплощенная память о 1789‐м, просит Этьенна Араго снять трехцветную кокарду, поскольку считает ее демонстрацию преждевременной[989]. Что же до самопровозглашенного генерала Дюбура, эфемерного главы восстания, он, склонный к актерству, захватывает Ратушу и вывешивает над ней траурный черный флаг — переходное знамя для того периода, «когда Франция еще не возвратила себе свободы»[990]. «Визуальный переворот» совершился помимо и даже против воли будущих победителей.

Зато повстанцы начинают избавляться от самых заметных знаков династии Бурбонов одновременно с возведением первых баррикад. Они полагают, что таким образом расширяют пространство эмансипации. В тот момент, когда политическое будущее остается неопределенным, они делают зримым желание народа покончить с Бурбонами и даже вообще с монархическим правлением. При этом они воспроизводят жесты, совершавшиеся в 1791 году, в пору бегства короля в Варенн, и с еще большей систематичностью — в 1792–1793 годах. В революционном настоящем они пробуждают мифическое прошлое. 28 июля, когда бои на баррикадах еще идут полным ходом, королевские лилии, как уже было сказано, исчезают из городского убранства; их убирают с торговых вывесок, с гербов на дверях нотариусов, с блях, которые носят кондукторы дилижансов, и с бочек водоносов. В публичных надписях исчезает слово «королевский», а белые флаги, висевшие над входом в мэрии, равно как и бюсты Карла Х, валяются в грязи. Кое-где герб Франции вешают на предварительно разбитых фонарях: повстанцы уничтожают разом и орудия наблюдения, и знаки суверенной власти. Спонтанные волеизъявления то тут, то там совпадают с призывами, исходящими от республиканских активистов, о чем свидетельствует плакат, вывешенный на улице Ришелье 28 июля: «На баррикады! На баррикады! Рубите деревья, выворачивайте булыжники… <…> Еще одно усилие, и мы победим. Да здравствует свобода! Долой лилии! Да здравствует народ! Лилии на фонарь!»[991]

Мишенью иконоборцев становятся также вывески с лилиями, украшающие лавки королевских поставщиков. Чистку методично осуществляют рабочие, а порой, как это, например, произошло в Сен-Жерменском предместье под влиянием панических страхов, сами торговцы. Эдмон Марк, придверник короля Карла Х, с ужасом описывает эти действия, совершавшиеся, когда еще не были достроены первые баррикады: