Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Въехав в улицу Ришелье со стороны Французского театра, я увидел большое скопление черни возле разоренной лавки [оружейника] Лепажа; послышались громкие рукоплескания, и, посмотрев туда же, куда были направлены все взгляды, а именно на дверь лавки несчастного Эврара, королевского портного, я разглядел на верхушке приставленной к дому высокой лестницы слесаря со всеми его орудиями: засучив рукава, он сильными ударами молотка старался сбить со стены вывеску, украшенную гербом Франции. Отвратительная шайка, толпившаяся у основания лестницы, встретила падение этой эмблемы королевской власти аплодисментами, свирепыми криками и свистом. Слесарь, сделав свое дело, спокойно спустился на землю; лестницу переставили к следующему дому, украшенному гербом короля или принца, с тем чтобы таким же образом сбить и эту вывеску, а затем все, какие только найдутся на улице. Лошадь, запряженная в мой кабриолет, наступила копытом на валявшиеся на земле остатки герба Орлеанов, сбитого с вывески пирожника этого принца, а тем временем мальчишка, схвативший половинку этого герба, плевал на нее и поливал ее грязной водой из уличного ручья. <…> «Это пустяки, — сказал мне мой кучер с таинственным видом, — пляска только начинается; скоро вы увидите кое-что другое»[992].

Свидетель, отличный семиолог, описывает происшедшее с редкой дотошностью; частичное подтверждение его описанию обнаруживается в эстампе того времени. Иконоборческую операцию с хирургической точностью производят профессионалы — слесаря или каменщики, а если требуется закрасить вывеску — маляры. Чистке подвергаются все торговцы, связанные с королевским двором, то есть обладающие социальными привилегиями и политическими пристрастиями; не избегает этой участи и пирожник герцога Орлеанского, который вот-вот займет престол в результате революции. Производится чистка под пристальным взором восставшей толпы. Иконоборчество — это еще и зрелище, ритуал перехода из дореволюционного состояния в революцию. Его наглядность знаменует коллективный переход в исключительное время, в область грядущей свободы, или, на языке народа, к «началу пляски» — между прочим, то же самое слово употребит один из федератов при виде низверженной Вандомской колонны; 16 мая 1871 года он воскликнет, обращаясь к одному из товарищей: «Видел колонну? Ее сплясали!»[993] На литографии Виктора Адана переход к борьбе с оружием в руках (справа) и к иконоборческим действиям (слева) изображены как одновременные; оба суть утверждения народного суверенитета (ил. 4).

Ил. 4. Виктор Адан. Улица Ришелье во вторник вечером. Разгром лавки г-на Лепажа

Память об этих жестах вновь актуализируется в 1848 году, но в миниатюре. В самом деле, в течение Июльской монархии официальная эмблематика лишилась большей части своей династической составляющей. Ни на государственной печати, ни на личном гербе Луи-Филиппа с февраля 1831 года не присутствовали лилии; официальный трехцветный флаг бесспорно несводим к орлеанизму; что же до петуха, украшавшего общественные здания или увенчивавшего древко флагов и кивера военных, он был гораздо теснее связан с памятью о революционной народной бдительности, чем с властвующей династией[994]. Поэтому в 1848 году пространство баррикад не нуждается так остро в срочном уничтожении этих гибридных знаков. Торговые вывески в большинстве своем остаются невредимы; исключение составляет только оружейная лавка, откуда по приказу участника восстания родом из Польши сбивают герб российского императора[995]. Зато внутри правительственных зданий, где во множестве присутствуют изображения королей и принцев, все, как мы скоро увидим, происходит совсем по-другому.