Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Тем не менее повстанцами овладевает идея, что революция невозможна без перераспределения знаков власти, причем происходит это уже на самых первых порах. В 1848 году для этого обновления используется красное знамя. Как мы уже сказали, с конца 1830‐х годов красное знамя становится привычным атрибутом рабочих, борющихся против власти. Судя по всему, сверху, как и в 1830 году, поступил приказ о запрещении красного цвета: в редакциях «Реформы» и «Национальной» «было строго запрещено вывешивать какое-либо знамя, кроме трехцветного, и выкрикивать какие-либо лозунги, кроме „Да здравствует Реформа!“»[996]. И тем не менее уже 23 февраля пространство восстания окрашивается в красный цвет. Алое знамя развевается над баррикадой возле ворот Сен-Дени[997]; перед тем как устроить кошачий концерт под окнами министра-взяточника Эбера, повстанцы обряжают осла в красный колпак[998]; другая группа повстанцев, пришедшая из Сент-Антуанского предместья, поднимает красное знамя на бульварах; мальчишка на баррикаде, перегораживающей улицу Сен-Мартен, заворачивается в красное знамя и кричит: «Стреляйте, если посмеете!»[999] Красное знамя в этот момент исполняет, судя по всему, роль революционного сигнала, извещающего о торжестве «народного закона военного времени»[1000], о начале исключительного периода и сопротивления гнету; зато после учреждения Республики оно приобретает новые значения: с ним связываются ожидания «Демократической и социальной республики», или федерации рода человеческого (Прудон)[1001]. 24 февраля в районе Ратуши повстанцы уничтожают множество трехцветных знамен[1002]. Дальнейшее известно: 25 февраля мощная риторика Ламартина приравнивает отмену триколора к началу гражданской войны[1003].

В 1870 году иконоборческий мимезис повторяется, но в форме гораздо более радикальной, чем в 1848 году. Начиная с 4 сентября республиканская революция в своих народных проявлениях избирает своей мишенью политические знаки и таким образом добивается очищения публичного пространства от следов империи. В отсутствие баррикад и насилия революционеры концентрируют свои усилия на иконоборческих жестах. Оливье Ле Троке называет эту операцию «десакрализацией-разжалованием» Второй империи, мгновенно придающей ей статус «старого порядка»[1004]. Иконоборчество позволяет суверенному народу прервать пошлую ритуализированную рутину и ненадолго сместить с революционной сцены монополизировавших ее «умеренных» республиканцев. Характерно, что в республиканских воспоминаниях о событии «4 сентября» — воспоминаниях, написанных и канонизированных «победителями», — этим иконоборческим поступкам места не нашлось[1005].

В воскресенье 4 сентября, после того как накануне известие о поражении при Седане и пленении императора распространилось в городе, густая толпа собирается на площади Согласия, чтобы потребовать отречения императора и провозглашения Республики. С песнями, криками и надписями углем соседствуют первые иконоборческие жесты, и все это вместе побуждает членов Законодательного корпуса, заседающих в зале Бурбонского дворца, к революционному действию. Один из демонстрантов взбирается на статую Страсбурга, аллегорию отечества в опасности, и сбивает орла с верхушки трехцветного знамени[1006]. На подступах к Бурбонскому дворцу национальные гвардейцы срывают орлов со своих киверов. Очевидец, бонапартистский депутат, различает в этом предвестие революционного переворота: «По киверам защитников порядка я понял, что Республика уже провозглашена. Несусветная глупость свидетельствовала о подлости»[1007]. Толпа направляется к Тюильри, и очень скоро трехцветное знамя, знак присутствия императора (в данном случае — императрицы), перестает развеваться над императорским дворцом. Графиня Таше де Ла Пажри, статс-дама, смотрит на него с Елисейских Полей, замечает отсутствие знамени и понимает, что присутствует при крушении режима. «На глаза у меня навернулись слезы», — пишет она в дневнике[1008]. Демонтаж знаков внезапно делает видимым ход творящейся на глазах истории.