Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Чистка происходит по мере того, как манифестанты переходят от одного средоточия власти к другому: от дворца Тюильри они по улице Риволи направляются к Ратуше[1026]. Рассказы очевидцев тех событий вновь свидетельствуют о том, как сильно оскорбляло взор граждан все попадавшееся им на пути: эти знаки «бросаются в глаза и на них больно смотреть»; их надлежит уничтожить «ради воспитания и удовлетворения граждан»[1027]. Занимаются уничтожением рабочие, иногда дети, но чаще всего сами торговцы. Окружающие приветствует их рукоплесканиями, а затем растаскивают обломки в качестве реликвий. Орла, украшавшего типографию, где печаталась «Официальная газета», на носилках доносят до берега Сены и сбрасывают в воду под звуки песни «Баденге, папаша и мамаша»[1028].

Правда, некоторые зрители смотрят на перебежчиков, спешащих разбить собственные кумиры, не без иронии: «похвальное рвение, с которым верные слуги Империи избавляются от имен своих патронов и истребляют изображения своих богов» наводит на «философические размышления»[1029]. Тем не менее обманчивое единодушие этого революционного дня не нарушается ничьим сопротивлением; все сливаются в стремлении к damnatio memoriae. Современница, сохранившая верность империи, проницательно отмечает в своем дневнике: «Если хочешь избежать оскорбления или насилия, невозможно поступить иначе»[1030].

Журналист-республиканец Луи Эрбетт с большой тонкостью описывает иконоборческую микросцену и взаимодействие ее участников. Медаль всемирной выставки с портретом императора, помещенная рядом с вывеской, вызывает комментарии и споры: «Он все еще царствует там, наверху»; «Почему эта рожа по-прежнему там торчит? Мы уже на нее насмотрелись». После этого два «делегата толпы» (отметим обращение к политическому словарю) ударами шпаги сбивают медаль на землю; она разбивается под аплодисменты присутствующих, а граждане забирают себе ее кусочки «на память». В другом месте иконоборцы действуют более поспешно и уничтожают подручными средствами только «самое непотребное и непристойное»: «слова, картинки или вывески поскорее замазывают клеевой краской, а при необходимости чернилами, прикрывают тканями или бумагой»[1031]. Уже в этот момент взор некоторых граждан начинает оскорблять Вандомская колонна: еще до призыва Курбе свернуть ей шею кое-кто начинает грозить ей кулаком[1032]. Напротив, к подножию Июльской колонны вечером 4 сентября приносят целую груду знамен, ей отдают честь, толпа манифестантов приветствует венчающего колонну гения свободы[1033]. Две колонны до окончания Парижской коммуны останутся двумя семафорами, двумя полюсами парижского пространства.

Все очевидцы единодушно интерпретируют иконоборческие жесты как визуальный признак того, что революция в разгаре, а народ возвращает себе суверенитет: иконоборчество воспринимается как явление сугубо политическое. Жюльетта Адан и рисовальщик Андре Жиль радуются жестам, погружающим Империю в безвозвратно ушедшее прошлое. Первая пишет: «От Империи избавлялись, как от кошмара». Второй уточняет: «Каждую минуту с какой-нибудь вывески, с какого-нибудь фронтона слетал на тротуар каменный или чугунный орел, жертва гнева толпы-победительницы, и разбивался на куски». Напротив, Эдмон де Гонкур наблюдает за иконоборческой «эпилепсией» без всякого восторга и видит в ней симптом демократической патологии, смехотворной и анахронической ажитации, сводящейся к суетливым жестам неразумной черни: «От императорских гербов на вывесках поставщиков бывшего императорского величества остались только куски позолоченного гипса, которыми усыпаны тротуары улицы Сент-Оноре; тут же бродят банды лысых людей с непокрытыми головами, которые стремятся эпилептическими жестами выразить то, что уже неспособны высказать их охрипшие, лишившиеся голоса глотки». В свидетельствах очевидцев иконоборчество предстает также способом регулировать насилие, избегнуть пролития человеческой крови, направив ярость угнетенных на эмблемы угнетателей. Так, в конце драки с полицейским сержантом толпа решает повесить на фонарь его шляпу и выставить напоказ его погнутую шпагу, а ему самому позволить убежать, чтобы «не пролилась ни одна капля крови»[1034].

Участь изображений: «ритуальные грабежи» и карательное правосудие (Париж, 1830–1871)