Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Знаменитый захват дворца Тюильри в 1848 году всегда описывается с точки зрения элит, даже если это элиты республиканские, и часто сводится к бесконтрольному «грабежу», производимому «толпой», «народным морем», которое часто отождествляется с парижской «чернью»[1039]. Соседство Тюильри с площадью Карусели — районом, который до оссмановских реформ считался «нищим», усугубляет мрачность картины: дело представляют так, будто во дворец ворвалась «толпа проституток и темных личностей»[1040]. Да и без конца повторяемое слово «грабеж» бросает тень на простое присутствие суверенного народа в харизматическом центре власти. Пусть даже двери дворца, настоящей «машины для приемов», и открывались при конституционных монархиях, особенно во время царствования Луи-Филиппа, относительно широко[1041], все равно проникновение в это пространство простых «пролетариев» само по себе становится абсолютным скандалом. Поэтому распространенные описания этих эпизодов революции 1848 года все как один проникнуты ощущением зыбкости границы между классами трудящимися и классами опасными. Знаменитый рассказ Флобера в «Воспитании чувств», написанный на основе личных впечатлений, но также и под влиянием многочисленных эстампов и воспоминаний очевидцев[1042], в очень большой мере способствовал негативному восприятию «народа в Тюильри» как народа инфантильного и вульгарного.

Самоконтроль

Мнением повстанцев о событиях никто не интересовался, но о нем дают представление просьбы о награждении за гражданское мужество; так вот, из этих документов встает совершенно другая картина событий, где главное место занимает самоконтроль толпы победителей. Судя по воспоминаниям участников событий, революционная масса пеклась о коллективной охране имущества. Даже если сделать скидку на специфическую цель таких рассказов[1043], все равно возникает стойкое ощущение, что 24 февраля 1848 года восставший народ, заполонивший Тюильри, поклялся не опускаться до воровства. Один из повстанцев, Деаль, тридцатидвухлетний безработный ткач из коммуны Ла-Шапель, утверждает, что ему первому пришла в голову мысль вывесить на стенах объявление «Ворам смертная казнь!»[1044]. В Национальном архиве сохранился фрагмент одного из таких плакатов, на котором крупными буквами выведено «смертная»: это поразительное свидетельство сохранилось в папке «Бумаги из Тюильри» (туда вошли все документы, собранные во дворце сразу после революции 1848 года, когда там царил невообразимый хаос)[1045]. В зале маршалов и во внутренних дворах[1046] аналогичные надписи «Смерть ворам!»[1047] и «Уважайте собственность!» были начертаны на стенах мелом; наконец, некоторые повстанцы прикрепляли плакаты с такими же надписями к дулам своих ружей[1048]. Конечно, изредка кражи все-таки происходили. «Бедолагу, которого застали врасплох за кражей салфеток»[1049], судя по всему, расстреляли[1050]. Дюфе, тридцатидвухлетний слесарь, известный как «ярый коммунист» и обвиняемый в участии в июньском восстании 1848 года, хвастался, что собственноручно расстрелял одного вора, чтобы преподать урок остальным. «В ноч с 24 на 25 разстрелял адного такова штоб другим ниповадно», — пишет он[1051]. После июньских событий для мятежника, имеющего репутацию «красного», тот факт, что он настойчиво защищал собственность, мог послужить смягчающим обстоятельством.