Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Завладение пространством власти осуществляется на практике не только посредством расхищения имущества или исходя из «права на добычу». Слово «оккупация», используемое некоторыми современниками, но напоминающее «оккупацию заводов» во времена Народного фронта или в мае 1968 года, кажется более адекватным, чем «захват» и тем более «грабеж». Речь идет о том, чтобы занять пространство, принадлежавшее властным структурам, и нечувствительно внедрить туда знаки собственного суверенитета. Операция эта, производимая в обход закона, проделывает брешь в обычном течении времени, а также в иерархическом устройстве социального мира. Все это происходит в атмосфере всеобщей радости и чувства облегчения, вдохновляющих на карнавальные игры, — во всяком случае, в 1848 году.

Оккупация производится в несколько этапов: сперва в здание входят несколько десятков или сотен мятежников, затем к ним присоединяются несколько тысяч повстанцев и граждан-зрителей, желающих проконтролировать ситуацию, осмотреться, а в крайнем случае после обсуждения уничтожить то, что подлежит уничтожению. В архиепископский дворец в Париже ворвались вначале от восьмидесяти до ста мятежников, напрасно искавших там «ружья и иезуитов», затем явилась вторая группа, численностью от 1200 до 2000 человек: мужчины, женщины и дети — заметим участие групп, не обладающих гражданскими правами, — причем некоторые из них были вооружены молотками и ломами[1064]. Сходным образом в Тюильри первыми вступили от силы две сотни человек, а уж затем нахлынула толпа из нескольких тысяч граждан-бойцов — две тысячи, по словам Сент-Амана[1065]. Они пришли, чтобы сражаться, а затем — проникнуть в пространство власти. К этим двум первым волнам прибавляется третья — граждан-зрителей, вуайеристов, явившихся понаблюдать изнутри за совершающейся революцией. Сент-Аман говорит о «больших массах народа» в Тюильри, о «потоке» «детей народа»; Максим Дюкан пишет о «морских валах», «волнах», «орде», «вихре». 25 февраля желающим войти в Тюильри приходится даже стоять в очереди, как за билетами в театр. Зрители не просто глазеют, начиная с 1789 года их испытующий взгляд способствует завоеванию народного суверенитета. «Свидетельствовать, наблюдать, надзирать: гражданин ощущает себя в первую очередь дозорным на посту», — пишет Гийом Мазо о лете 1789 года в Париже[1066]. Анекдот, повторяющийся во многих рассказах о революции 1848 года, свидетельствует о прочности этой веры в могущество гражданина, надзирающего за событиями. 24 февраля в Тюильри, в зале Маршалов некий мужчина возлежит, куря трубку и созерцая происходящее вокруг; интересующимся он объясняет: «Я вспомнил, что уже курил на этом месте в 1830 году; при всякой заварушке я прихожу покурить здесь, это моя привилегия»[1067]. А 4 сентября 1870 года Эдмон де Гонкур замечает «мужчину в блузе», который восседает на коленях у статуи Мишеля Лопиталя перед Бурбонским дворцом и «спокойно курит трубку», созерцая бурление революционной толпы. «Революционный протагонизм»[1068] нуждается как минимум в тщательном осмотре тех мест, где народ утверждает свой суверенитет: гражданин, поначалу находящийся за сценой, силой врывается на нее и принимает участие, в данном случае весьма скромное, в коллективной революционной истории. Другие граждане, сообщает Сент-Аман, удовлетворяются тем, что «пожирают глазами»[1069] сокровища, сохраненные от грабежа в 1848 году, как если бы таким образом они получали частицу коллективного суверенитета.