Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В Нанте в апреле 1814 года городской дорожный смотритель Дро-Гурвиль методично осматривает одно за другим все публичные здания города, чтобы выявить «статуи, бюсты, надписи, шифры, гербы <…>, заслуживающие уничтожения или исправления»[640]. Чиновник дотошный и осторожный, начавший службу еще при Империи, он обследует ратушу, казармы, торговую биржу, лицей, театральную залу, публичную библиотеку, Музей естественной истории и составляет весьма умеренный список знаков, показавшихся ему спорными. К ликвидации смотритель приговаривает орлов и надписи, прославляющие Наполеона, что же касается бюстов императора, предлагает одни уничтожить, а другие, более ценные, отправить в городской музей. Сходным образом гравюру с изображением Наполеона он считает нужным не уничтожать, а сохранить в собрании эстампов муниципальной библиотеки. Что же касается исторических или аллегорических бюстов и статуй, таких как Карл Великий и Август, украшающие библиотеку, Осторожность и Изобилие, украшающие биржу, и проч., — они подлежат сохранению без всякий условий. А вот насчет серии картин в большом зале биржи, изображающих визит Наполеона в Нант в 1808 году, смотритель своего мнения не высказывает[641]. Правда, картины эти в самом деле носят гибридный характер: не вполне исторический и не вполне политический. Неудивительно, что вокруг них разгорается война петиций. Первую петицию, весьма радикальную, подписывают негоцианты, открыто принявшие сторону Бурбонов: «Любой знак, пробуждающий воспоминания о тирании, от которой были мы столь счастливо избавлены, должен исчезнуть. Мы просим <…> благоволить сделать все, что вы сочтете необходимым, дабы очистить здание биржи от тех напоминаний, что в нем еще остались»[642]. Очевидно, что в этот список damnatio memoriae входят и полотна из большой залы. Другие граждане составляют петицию противоположного содержания, требуя, напротив, сохранения коммеморативных картин, в которых видят не знаки низвергнутой власти, а монументальные следы местной истории. «Нижеподписавшиеся, — настаивают они, — полагая, что картины, висящие в здании биржи, суть исторические памятники и что невозможно их оттуда убрать, не изуродовав само здание, требуют, чтобы их оставили на месте»[643]. Пикантная подробность: многие из подписавших петицию входили в почетную гвардию, которая торжественно принимала императора в 1808 году[644]. За «обычными» гражданами обнаруживаются эксплуататоры памяти. В кризисный период, когда персональные жизненные траектории подвергаются публичному обсуждению, они используют гражданские эмблемы для оправдания своих прежних поступков. Муниципальные власти, не зная, чью сторону принять, идут на хрупкий компромисс: они решают скрыть спорные полотна от глаз посетителей. Во время Ста дней сторонники Бонапарта, вспомнив это, толпой направляются в здание биржи, чтобы снять покровы с полотен Сабле и восстановить непрерывность недавней истории.

После «междуцарствия» правительство Реставрации занимает более радикальную позицию, и префект требует сожжения картин. Чтобы спасти произведения искусства от этой участи, члены Торговой палаты продают их американскому торговцу[645]. Сходным образом изменяется и отношение к декоративным (не династическим) орлам. Во время Первой реставрации ложи первого яруса в нантском театре Граслена, украшенные орлами не эмблематическими, следовательно, не связанными с наполеоновским режимом, не привлекают ничьего внимания; напротив, в декабре 1815 года они вызывают взрыв негодования. Возмущенные солдаты-роялисты, действуя наперекор муниципальным властям, прикрывают их белыми кокардами. Опыт Ста дней и озлобление против наполеоновской армии привели к тому, что некоторые знаки наделяются сверхзначимостью.