Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

То же самое происходит и в Париже; если при Первой реставрации со знаками времен Империи обращаются весьма бережно, то при Второй реставрации начинается гонение на них. Тут, правда, дело в том, что в 1814 году ликвидация эмблем прежнего режима проходила под началом «флюгеров», мало склонных к радикализму, идеологи же роялизма до поры до времени на это внимания не обращали. Архитектор Фонтен, которому поручен был надзор за Тюильри и Лувром, свидетельствует 27 апреля 1814 года: «За исключением нескольких бюстов, которые убрали с глаз долой, и имени Наполеона, которое стерли на нескольких самых видных местах, все осталось как прежде. Ничего не разрушено, даже триумфальная арка на площади Карусели цела и невредима». Граф де Лаборд, директор Управления мостов и дорог департамента Сена, перешедший на сторону Людовика XVIII, констатирует то же самое относительно парижских фонтанов: «Постановление правительства не касается орлов, их украшающих, поскольку подобные украшения могут считаться не символами низвергнутого правления, но атрибутами архитектуры. <…> Что же касается колонны Шатле, я полагаю, что статуя Победы, ее венчающая, должна быть сохранена как памятник славе французской армии»[646]. Ликвидации подлежат только надписи, изображения императора и коронованные орлы. Суверенитет и память остаются независимы один от другого. Единственное исключение — статуя Дезе, убранная в 1814 году с площади Побед, да и то по соображениям столько же политическим, сколько и эстетическим: она раздражала окрестных буржуа еще до начала Реставрации[647]. Некоторые знаки, как и в эпоху Революции, подвергаются удивительным метаморфозам: голову Наполеона на восточном фронтоне Лувра, напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, в августе 1814 года увенчивают париком и тем самым превращают в голову Людовика XIV — ее можно увидеть на этом месте и сегодня (ил. 3)[648]. Некоторые «реликвии» уцелели, поскольку их вовремя убрали с видных мест: так, статую Наполеона, стоявшую в Сенате, спрятали, предварительно отделив голову от туловища; она предстанет перед зрителями после революции 1830 года, при открытии Исторического музея в Версале в 1837 году[649]. Что же до собственно революционных знаков, на них при Первой реставрации никто внимания не обращает: из внутреннего и внешнего убранства Пантеона удаляют только наполеоновские символы, но надпись времен Революции «Великим людям — благодарное отечество» остается неизменной, никто не покушается и на так называемые «философские» барельефы[650].

Ил. 3. Наполеон, превращенный в Людовика XIV на восточном фасаде Лувра, напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа

При Второй реставрации взор ультрароялистов становится более пристальным, погружается глубже в историю — вплоть до эпохи Революции — и больше не желает терпеть никаких диссонансов. Квестор палаты депутатов Пюивер, член ультрароялистской организации «Рыцари веры», в 1816 году возмущается тем фактом, что на колоннаде Бурбонского дворца, в котором палата заседает, до сих пор сохраняются орлы[651]. Неважно, что это орлы некоронованные: отныне они не заслуживают никакого снисхождения и должны быть ликвидированы. Ультрароялисты негодуют также по поводу сохранения революционной надписи на фронтоне Пантеона. В том же 1816 году король приказывает убрать из Пантеона «все украшения и эмблемы, чуждые католическому культу»[652]. Впрочем, уничтожение каждого конкретного элемента обсуждается очень подробно, производится постепенно и осторожно из опасения, что недовольные «поднимут шум». По совету архитектора Бальтара-старшего[653] директор парижского Управления общественных работ приказывает возвести леса перед фасадом Пантеона и внутри здания, чтобы «убрать надпись с глаз долой, не дав публике времени на замечания и предположения»[654]. Прекрасный пример iconoclash, когда иконоборческий жест останавливается на середине между разрушением и сохранением. В 1819 году позолоченные буквы с фронтона уже исчезли, но их следы хорошо видны, «так что слова, которые пожелали стереть, все еще читаются очень легко»[655]. На портике и внутри здания множество «украшений, барельефов, фигур и предметов разного рода»[656] по-прежнему напоминают о революционном прошлом и обнажают разлад времен. Барельефы исчезли только в 1820‐е годы, когда здание Пантеона было вновь превращено в церковь Святой Женевьевы[657].