Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В самом деле, кое-где защитники деревьев оказывают сопротивление властям. В Гере (департамент Крёз) ночью 21 марта 1816 года на дереве свободы, приговоренном к уничтожению, появляется анонимный плакат: «Недостойны имени французов те, кто исполнит тиранический приказ срубить деревья свободы»[689]. В коммуне Вильнёв-ле-Безье (департамент Эро) в отместку за срубленные деревья свободы за три ночи кто-то спилил все акации, в частности вокруг церкви[690]. В этом департаменте, очень резко поляризованном, мэры находятся между двух огней: если они не срубают деревьев, на них доносят ультрароялисты, если срубают, им пеняют «синие»[691] и «бонапартисты». В кантоне Жиньяк, где во время Революции происходили очень бурные столкновения[692], маленькая коммуна Пюилаше становится ареной публичного спора о статусе дерева, посаженного на краю центральной площади. Следует ли считать его деревом свободы? А может быть, это всего лишь «дерево разума», которое, по мнению муниципальных властей, уже «умерло»? Соседи, посадившие это дерево, утверждают, что у него нет никаких политических коннотаций, и, не уточняя, когда именно оно было посажено, оправдывают его сохранение во имя всеобщего благоденствия: на их взгляд, это дерево посажено «для красоты». Со своей стороны, мэр считает возможным уверить, что «со времен возвращения нашего доброго короля Людовика XVIII дерево это считается связанным с возрождением славной фамилии Бурбонов»[693]. Украшенное белым флагом, оно вполне может сойти за династическое. Благодаря этой ловкой переориентации дерево остается нетронутым, а коммуна — вне подозрений. Сходным образом в Бельмоне (департамент Ду), когда жандармерия обличает «дуб свободы» как «знак Террора» и грозит его срубить, мэр коммуны возражает, что «не считает себя обязанным подчиняться жандармским приказам насчет дуба, поскольку жители любят отдыхать в его тени»[694].

Как бы яростно ни занимались власти Реставрации истреблением революционных или имперских знаков, предприятие это никогда не удается довести до конца. Многие деревья свободы, посаженные якобы «для красоты», уцелели во время массивной рубки при Второй реставрации. Еще благоприятнее сложилась судьба обыденных вещей: революционной фаянсовой посуды, пуговиц с эмблемами, фригийских колпаков, революционных безделушек и проч.; их сохраняли дома, в укромных уголках, вдали от посторонних глаз. Сохранились и возмутительные вывески, чуть закамуфлированные или переделанные: например, сборщик таможенных пошлин из Фронтиньяна (департамент Эро) замаскировал орла королевскими лилиями, но оставил трехцветный фон. Эти странные лилии породили слухи и надежды: мэр коммуны пишет об «иронии или упованиях, которые можно различить в подобном облике герба»[695]. Как бы там ни было, очевидно, что двусмысленное и поверхностное приспособление старых знаков к новому порядку позволяет без особого труда противиться требованиям властей.

Более того, даже в открытых всеобщим взорам гражданских эмблемах, украшающих городские здания, обнаруживаются, к неудовольствию властей эпохи Реставрации, забытые, нейтрализованные или полустертые следы прошлого — примерно такие, какие фигурируют в приведенном выше отрывке из «Отверженных». В Париже в 1823 году министр внутренних дел указывает директору Лувра на опасную деталь: на фасаде Часового флигеля многоопытный взор может разглядеть буквы, казалось бы стертые в 1815 году: под музой истории с открытой книгой в руках вновь явилась надпись «Наполеону Великому»[696]. Прошлое категорически отказывается уходить. Мэр коммуны Конде-сюр-л’Эско (департамент Нор) в 1822 году возмущается тем, что на воротах при въезде в город видна «скульптурная эмблема Республики (фасции, увенчанные колпаком свободы)», плохо скрытая за лилиями, «намалеванными на холсте, словно над входом в кабак»[697]. Эфемерными, обратимыми предстают, таким образом, знаки Бурбонов, а вечными — знаки Республики. По этой-то причине запрещенные знаки должны быть «скрыты от глаз толпы, которую зримые формы соблазняют сильнее убеждающих речей». Этот негативный сенсуализм, приписывающий знакам способность развращать народ, приводит к полному уничтожению малейших эмблем проклятого прошлого[698]. В Понтарлье (департамент Ду) трехцветная вывеска местной типографии сохранилась со времен Революции, но краски выцвели, а надпись «Сплоченность, неделимость и нравственность; она [Республика] просвещает людей и защищает свободу» почти стерлась. Однако при Второй реставрации невидимое становится видимым, воспоминания оживают и открывают властям глаза, в результате чего жандармы спешат снять вывеску, «след воспоминания в высшей степени отвратительного»[699].