Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Очищение от запрещенных знаков, революционных или имперских, происходит в целом ряде концентрических пространств, от публичного до частного, как то: публичные здания и памятники гражданские и религиозные; гражданские эмблемы, украшающие городские здания; вывески магазинов, кабаков и кофеен; мастерские скульпторов; лавки торговцев эстампами и картинами, печатников, книгопродавцев и продавцов писчебумажных товаров; прилавки продавцов кокард и пуговиц, а также старьевщиков[704]; фасады домов и особняков; наконец, внутренность жилищ. Полицейские комиссары придирчиво изучают вывески, прилавки и задние комнаты лавок, а владельцы лавок тем временем более или менее добровольно сдают сомнительные знаки в мэрии, префектуры или супрефектуры[705]. Применение семиотических норм — монополия государства на знаки — во всех этих пространствах, кроме домашних, не ставит особых проблем.

Напротив, когда речь заходит о пространствах домашних, прозрачность знаков входит в противоречие с принципом неприкосновенности частной собственности, освященным в Хартии[706]. Воспоминания о домашних обысках эпохи «Террора» остается слишком болезненным, и их повторение наталкивается на сильное общественное сопротивление[707]. Тем не менее во время иконоборческой кампании зимы 1815–1816 годов полтора десятка префектов, нарушая теоретическую неприкосновенность частного пространства, предписывают провести в жилищах частных лиц обыски[708]. В больших городах мэры, судя по всему, подобную меру не применяли и ограничивались настоятельным призывом сдавать запрещенные знаки, с тем чтобы затем публично их уничтожить. Так, в Орлеане специальное муниципальное постановление призывало жителей «по требованию правительства принести добровольно в указанное место все сохранившиеся у них знаки и предметы, напоминающие о пережитых нами бедствиях, которые добрый наш король в своем отеческом попечении стремится всеми способами изгладить из нашей памяти», по отношению же к тем, кто уклонится от исполнения этого призыва, постановление грозило «употребить власть»[709]. Другое дело — маленькие сельские коммуны, где все друг друга знают: там некоторые мэры не преминули посетить каждого из своих подопечных и убедиться в наличии или отсутствии в их домах запрещенных изображений и знаков. Так, мэр Жювиньи (департамент Марна) считал себя вправе заверить: «Я посетил различных жителей и побудил их на моих глазах уничтожить изображения, портреты, песни и проч., так или иначе связанные с Бонапартом. Теперь я могу поручиться, что в моей коммуне не осталось ни одного следа прежнего правления». Его собрат из коммуны Сент-Илер-ле-Гран (департамент Марна) уточняет, что, обойдя дома всех ее жителей, обнаружил у одного из них «изображение революционных времен» и «при первом напоминании, что знак этот запрещен и должен исчезнуть, особа, которой он принадлежал, схватила его и бросила в огонь»[710]. Названные мэры, насколько можно судить, не прибегали к насильственным обыскам: они ограничивались тем, что пускали в ход свой личный авторитет.

Но так дело обстояло не везде; по-иному обстоятельства складывались в районах с повышенным уровнем политических противоречий, например в департаменте Гар, где летом и осенью 1815 года Белый террор свирепствовал особенно сильно[711]. Префект этого департамента, д’Арбо де Жук, еще один бывший эмигрант, пошедший на службу Империи, никак не препятствует бесчинствам роялистов и выступает за применение к «революционерам» и их символам жестких репрессивных мер: «Эти знаки [орлы, трехцветные флаги или кокарды], запрещенные законом, должны рассматриваться как способы осуществления возмутительных деяний, а потому их надлежит изымать, пусть даже силой, не заботясь о юридической стороне дела»[712]. Запрещенные знаки приравниваются к орудиям мятежа, а это оправдывает их ликвидацию даже внутри частных домашних пространств. Муниципальные власти коммуны Сен-Морис, считающейся мятежной, требуют от граждан, чтобы те сдали им запрещенные знаки. В ответ на сопротивление одного из них супрефект прибегает к политике устрашения: прибывает на место в сопровождении военных, публично сжигает трехцветную перевязь и систематически устраивает домашние обыски. После проведенного расследования выясняется, что изъятое у одного из подозреваемых красное знамя было на самом деле всего лишь «куском материи красного цвета <…> не имевшим ничего общего с запрещенным цветом». За это беззаконное иконоборческое вторжение в частное пространство префект получает выговор от министра полиции Деказа, который осуждает «меры, наносящие явный и прямой урон собственности».