Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Те, кто проводит домашние обыски, оправдывают свои действия «дурными намерениями» граждан, подозреваемых в хранении запрещенных знаков — в частности, трехцветных знамен и кокард. Представители власти исходят из того, что в данном случае речь идет не просто о хранении, но о призывах к мятежу и даже о заговорах, а запрещенная эмблема превращается в «сигнал сбора» и тем самым уничтожает границу между публичным и частным. Нетрудно заметить, что такая трактовка более чем субъективна. В самом деле, подобный произвол касался только известных оппозиционеров, бонапартистов с большим стажем, мэров или чиновников, отправленных в отставку, бывших кюре, принесших во время Революции присягу на верность Гражданской конституции духовенства[713], а чаще всего ветеранов наполеоновской армии, подозреваемых в хранении трехцветных кокард, знамен и перевязей. Так, д’Аргу, префект департамента Нижние Пиренеи, впоследствии ставший министром Луи-Филиппа, признавал: «Я подозреваю, что некоторые мэры из тех, кого я уволил, сохранили у себя часть подобных предметов, и намереваюсь без предупреждения наведаться в дом этих особ и провести там обыск»[714]. Сходным образом супрефект Беллака (департамент Верхняя Вьенна) приказал мэру деревни Блон отправиться к офицеру наполеоновской армии, отставленному с половинным жалованьем, а во время Ста дней командовавшему батальоном национальной гвардии; мэру надлежало забрать у офицера и уничтожить трехцветный флаг[715]. Сопротивления мэр не встретил. Обыску подвергся и дом наполеоновского ветерана из коммуны Незен (департамент Морбиан); обыскивавший проверил, стер ли ветеран со своего креста Почетного легиона изображение Бонапарта, и убедился, что это распоряжение не выполнено[716]. В коммуне Сарр-Юньон (департамент Нижний Рейн) обыскивают дом бывшего сержанта наполеоновской гвардии и, как и ожидалось, обнаруживают там целую партию пуговиц с орлами[717]. В Сен-Пурсене (департамент Алье) с обыском приходят к двум сапожникам, которые открыто декларировали свою любовь к «нежелательным» знакам[718]. Выясняется, что сапожники хранят орла и бюст Бонапарта. В коммуне Комон-сюр-Дюранс (департамент Воклюз) мэр не желает верить на слово некоторым из своих подопечных, которые уверяют, что уничтожили имевшиеся в их распоряжении наполеоновские знаки. Он убежден, что «заявления этих особ вызывают такие же большие подозрения, какие вызывали и вызывают до сих пор все их действия»[719]; ясно, что без домашнего обыска не обойтись. Наличие подозрений узаконивает нарушение неприкосновенности частного пространства; это исключительное положение освобождает иконоборцев от необходимости следовать правовым нормам.

Иконоборчество служит также для проверки лояльности местных властей — в особенности мэров, — которым поручено изъятие запрещенных предметов. Префекты грозят преследованиями мэрам строптивым, действующим недостаточно активно или дающим заведомо ложные показания[720]. Бдительный взор префекта — а в особенности представителей ультрароялистского «лобби» — позволяет и без помощи административного контроля уличить тех, кто отлынивает от поиска мятежных знаков, — и таким образом разоблачить лицемеров, именуемых флюгерами. Мэры и чиновники, занимающиеся иконоборчеством чересчур избирательно или чересчур медленно, в результате интенсивной чистки административных рядов лишаются своих должностей. В коммуне Френиш (департамент Уаза) в церкви обнаруживают «различные атрибуты последнего правления узурпатора и три маленьких трехцветных вымпела, оставшиеся от соревнования лучников, состоявшегося в 1813 году»; все это найдено в результате доноса[721]. Здешний мэр охотно принимает участие в иконоборческом ритуале — приказывает бросить запрещенные знаки в огонь и произносит соответствующую речь, — однако его политическая благонадежность все равно оказывается под вопросом, и префект добивается его отставки. Сходным образом в коммуне Лем (департамент Нижние Пиренеи) орел на кресте, венчающем колокольню, навлекает на мэра упреки, а неуместные разговоры по этому поводу становятся причиной его увольнения[722]. Такую же проверку лояльности вынуждены проходить и люди искусства. Архитектор Фонтен, ответственный за освобождение от имперских знаков Лувра и Тюильри, записывает в дневник 20 ноября 1822 года: «Подозрения, доносы, поиски, проводимые властями, — все эти прискорбные приметы смутного времени не только не исчезают, но, напротив, с каждым днем делаются все более многочисленными. На фасадах Лувра проступили кое-где следы монограммы Императора; тотчас приходится возводить леса и отыскивать способ их уничтожить»[723].