Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Учащаются случаи сведения счетов на местах. Война знаков служит для них прекрасным поводом. В коммуне Вильнев-лес-Безье (департамент Эро) донос на мэра, занимавшего эту должность с начала Революции, пишет человек, который «без сомнения, считает себя бóльшим роялистом, чем Людовик XVIII»[724]. Доносчик уверяет, что мэр «набожно» хранит трехцветные перевязи, бывшие в употреблении «при власти узурпатора». На самом деле старые перевязи были разрезаны, с тем чтобы пустить их в продажу, а на вырученные деньги купить новые… Доносчик стремится поставить под сомнение искренность мэра, а тот вынужден отрекаться от материальных доказательств своих пристрастий и оправдывать свое пребывание на посту с 1789 года заботой об общем благе: «Я всегда полагал, что можно с честью служить всем правительствам, которые сменялись с той поры [1789], и даже их тиранической власти, плачевные следствия коей испытал я на себе; как никакой выгоды от них не получил, то ничего им не должен»[725]. В данном случае префект не лишил мэра своего доверия, поскольку тот сохранил верность Бурбонам во время Ста дней. В Краване (департамент Йонна) некий ультрароялист пишет префекту донос на мэра, не очистившего в должной мере публичное пространство коммуны: «Вы сохраняете должности за мэром Кравана и его заместителем, а они бонапартисты… <…> Деревья свободы не срублены; средства, собранные на возведение креста, не потрачены»[726]. Мэр, испугавшись увольнения, спешит представить новые доказательства своей благонадежности и сообщает префекту, что крест вот-вот будет воздвигнут. В соседней коммуне Саси главный викарий епархии также обличает мэра, который, на его взгляд, чересчур привержен революционным убеждениям и недостаточно заботится об очищении публичного и частного пространства. «Люди в отчаянии, — пишет викарий префекту, — оттого, что этой коммуной по-прежнему управляют бывшие. Дерзость их речей не переменилась. Отвратительные знаки видны повсюду»[727]. Упомянутые знаки, по всей вероятности орлы и трехцветные кокарды, воспринимаются как нравственная порча, затрагивающая все местное общество.

Другие дела того же рода, более подробно документированные, позволяют понять, как функционирует логика всеобщей подозрительности. Знаки — всего лишь предлог для доносов, а доносы играют в политических играх начала Второй реставрации немаловажную роль. В Берге (департамент Нор) лейтенант жандармерии из числа ультрароялистов, Герар д’Увен, кавалер ордена Святого Людовика, открыто жалуется на то, что мэрия сохраняет стенные часы, украшенные орлом. Он, судя по всему, не знает — или делает вид, что не знает? — что на часах изображен Юпитер в виде орла-громовержца, причем изготовлен он еще до Революции и никакого отношения к Наполеону не имеет. Между тем подозрительный знак бросает тень на мэра, который занимает этот пост с 1803 года и, скорее всего, политически неблагонадежен. Ведь он нарочно оставил в самом сердце пространства, где заседают представители местной власти, возмутительный, мятежный знак. Обвиняемый мэр, со своей стороны, видит в этом доносе повторение методов «1793 года»:

Г-н д’Увен полагает, что усердие и безграничную любовь к королю следует проявлять подобным образом, однако эти услуги, пожалуй, чересчур сильно походят на те, какие оказывали в 1793 году свободе, а донос, если он унижает человека из народа, тем более должен бесчестить того, кто гордится званием дворянина и кого король наградил крестом Святого Людовика[728].

Префект, несмотря ни на что, оставил мэра в должности, но знак, также оставшийся на своем месте, продолжает источать угрозу. Не из‐за своего изначального, мифологического смысла, а из‐за тех значений, которые к нему могут быть «примыслены»; следовательно, он должен быть уничтожен, дабы верность муниципальной власти царствующей династии не вызывала ни малейших сомнений. Итак, подозрительного Юпитера с часов убирают, чтобы он не превратился в аллегорию мэра-флюгера, пережившего множество режимов.