Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Аналогичная ситуация создается и в Креоне (департамент Жиронда); здесь ультрароялист обвиняет владельца кабака в том, что на его вывеске выставлен на всеобщее обозрение возмутительный орел. Между тем это типичный случай гиперинтерпретации; при ближайшем рассмотрении орел оказывается фазаном[729]. За семиотическим спором скрывается в данном случае сведение счетов; цель — убрать мэра коммуны (приятеля кабатчика) под предлогом его недостаточной политической зрелости. В самом деле, ультрароялист-обвинитель публично объявляет, что хочет добиться отставки мэра. Скандальная вывеска превращается в улику, якобы свидетельствующую о существовании тайного заговора. В конце концов ультрароялист добивается снятия вывески. Дело осложняется тем, что к доносу, как выяснилось, был причастен также мэр соседней коммуны Сен-Леон, отстоящей от Креона на несколько километров. Личное соперничество двух мэров выливается в войну знаков. Префект, понимающий эту подоплеку, тянет время и ограничивается надзором за кабатчиком, но при этом дает согласие на снятие вывески.

Искупительные костры: иконоборческие аутодафе

Спорные знаки, изъятые у своих владельцев, подвергаются более или менее торжественному публичному уничтожению[730]. Способ уничтожения — относительно которого центральное правительство не дает никаких указаний — в данном случае не менее важен, чем сами уничтожаемые предметы. Налицо атрибуты искупительной процедуры, аутодафе с целью очищения публичного пространства. В ту пору этот ритуал никого не смущает. Миссионеры прибегают к нему в эпоху Реставрации неоднократно, в частности для того, чтобы уничтожить «безбожные» сочинения Вольтера, Руссо, Гельвеция и проч. и тем самым очистить Францию от революционного «атеизма»[731]. Случается и так, что проповеди особенно пылких проповедников заканчиваются частными аутодафе «дурных книг»[732]. В одной из коммун департамента Верхний Рейн непреклонный молодой священник изымает у одного из прихожан сочинения Вольтера и публично сжигает их на площади перед церковью, именуя «руководствами по магии»[733]. Но иконоборческие аутодафе 1816 года подражают не столько религиозным обрядам, сколько вывернутым наизнанку революционным практикам, причем зачастую новые костры разгораются в тех же местах, что и старые[734]. Главное заключается в том, чтобы зрелищным жестом символически зачеркнуть революционную «интермедию», уже зачеркнутую в Конституционной хартии[735]. Делается это, невзирая на официально объявленный курс на примирение. К источникам ритуала следует добавить и юридическую процедуру заочной казни, какая практиковалась при Старом порядке, когда вместо отсутствующего преступника сжигали его подобие.