От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

В глазах Стурдзы, только Россия оказалась невосприимчивой к общеевропейской революционной угрозе. Выдвигая некоторые из протославянофильских аргументов, которыми он в последствии прославится, Стурдза не видел в России стремления к реформам или переменам, которые оказали влияние на социальную жизнь в остальных европейских странах. Вскоре России предстояло испытать собственный всплеск радикализма в ходе восстания декабристов 1825 года, но в 1819 году Стурдза все еще отмечал отсутствие волнений и приписывал это спокойствие, оказавшееся впоследствии обманчивым, продолжительному влиянию религии, которая в России определяла социальное и политическое поведение. России, отличавшейся молодостью, силой и бешеной энергией, была уготована особая судьба, воплощенная в усилении имперской власти. Достигнув пика своего физического и материального величия, Россия теперь была обязана использовать эти ценности для улучшения своего внутреннего состояния. Также стоит отметить, что в отличие от других государств Европы Россия не отказывалась от диктата религии. Поэтому Стурдза надеялся, что, используя свое вновь приобретенное влияние, Россия смогла бы избежать смертельного удара.

Крайне важными для понимания европейской политики после 1815 года были условия, поставленные при воссоздании коллективной жизни Германии, закрепленные Австрией и Пруссией. Здесь тоже таилась опасность. Германия, по мнению Стурдзы, была местом, где быстрое распространение идей – явление, широко распространенное в современной Европе, – угрожало правопорядку и подрывало национальный дух (esprit national)[194]. Одни и те же идеи могли оказывать разное влияние в разных местах; в Германии внешние факторы и иррациональность привели к отрицанию реальности и нападкам на власть. Стурдза не упомянул об убийстве агента российской миссии в Мангейме А. фон Коцебу в марте 1819 года, но выразил возмущение по поводу нападений на евреев, которые начались в августе в Вюрцбургском университете и распространились среди студентов[195]. Стурдза находил весьма тревожным, что такое насилие могло произойти в век терпимости. Германия нуждалась в единстве, заключил он, что вынуждало его провести оценку правительства отдельных немецких государств на основе их приверженности федеральной системе. Критикуя репрессивные Карлсбадские указы, в которых особое внимание уделялось полицейским мерам, и Союзный акт, который создавал двусмысленность и противоречия в формах германского правительства и в отношениях между федеральной властью и отдельными государствами, Стурдза, несмотря на восстановление австрийской власти, полагал, что в Германии царил беспорядок[196].

Роль австрийской власти в Германии побудила Стурдзу также рассмотреть политические условия в Италии, где географическое положение Габсбургской империи давало ей значительное влияние. По его мнению, это влияние должно было осуществляться в разумных пределах, не угрожающих общеевропейской ассоциации. Возможно, более опасным для европейского порядка, чем любое злоупотребление австрийской гегемонией, было отсутствие безопасности и потенциал для насилия на территории, где отдельные королевства и государства еще не вернулись к своему естественному положению и где все еще было заметно присутствие всеобщей агитации, так сильно затронувшей бо́льшую часть Европы. Стурдза не сомневался в том, что революция продолжала угрожать европейской системе, несмотря на то что тирания Наполеона и десятилетиями продолжавшееся состояние войны закончились. Причиной было то, что состояние возбужденности происходило не из социальной несправедливости или конкуренции политических интересов, а из неконтролируемых страстей, которые так долго разжигались и не могли быть легко успокоены. Религия, разум, мудрое правительство и нравственный порядок – вот составляющие, которые гарантировали бы равновесие Европы.