Память и забвение руин

пользовавшийся среди современников репутацией великого ученого, предложил… довольно надуманный довод в пользу исходной полноты последовательности форм. Многие когда-то существовавшие виды уничтожил некий катаклизм, например падение кометы. Природа, какой мы ее видим ныне, подобна строению, разрушенному молнией: «Она представляет нашему взору только руины, в которых мы не можем различить более ни соразмерности частей, ни замысла архитектора»306.

О последовательных катастрофах, уничтожавших прежних обитателей нашей планеты, писал и Шарль Бонне.

По данным геологии и астрономии, – пересказывает его мысли Лавджой, – мы… точно знаем, что наша планета прошла через длинную череду эпох, каждая из которых заканчивалась «революцией», то есть катаклизмом, в котором погибали все существовавшие тогда органические структуры…307

Получается, что мы видим вокруг себя не просто руины, а руины, которые много раз восстанавливались, перестраивались и снова разрушались, утратив всякое сходство с первоначальным проектом, как загадочный древний город в рассказе Борхеса «Бессмертный».

Но если Мопертюи прав и мир действительно представляет собой руину первоначальной целостности, тогда наша способность классифицировать что-либо, как и сами единицы классификации, могла появиться лишь в результате катастрофы. Логика, язык и само знание становятся возможными только вследствие катаклизма, лишающего мир первоначального единства; но та же утрата единства и связности делает наше знание принципиально неполным, то есть подобным руине, как и весь мир в целом. Знание оказывается изоморфным миру в своей принципиальной неполноте, но это тем не менее не снимает вопроса о его адекватности познаваемой реальности.

Меня здесь, однако, интересует не точное знание, а его символы. Так, композиция уже упоминавшегося мной парка в Дезер-де-Ретц, по предположению М. В. Нащокиной, воспроизводила сценарий масонской инициации, эмблемой которой оказывается дом в виде огромной разрушенной колонны, означающий, в свою очередь, разрушенный храм Соломона и недостаточность нашего знания308.

Разрушенный храм может оказаться и разрушенным миром. Но разве первоначальная целостность мироздания, лишенного внутренних границ, не противоречит библейской истории о наречении Адамом имен всему творению, поскольку присваивать имена можно только раздельным сущностям?

Итак, деятельность человека и подобна работе природы, и противоположна ей. Последовательное применения принципа изобилия приводит к необходимости противопоставить человеческое мышление устройству мира.

***

Вернемся на шаг назад. Явный отголосок просвещенческих идей в том их изводе, который не знает противопоставления человека и природы, можно услышать в словах Алоиза Ригля, когда он говорит, что

вся созидательная деятельность человека есть не что иное, как соединение некоторого числа элементов, рассеянных в природе или растворенных в ее всеобщности, в единое целое, ограниченное формой и цветом. В своем творчестве человек действует подобно самой природе: и он, и она производят обособленных индивидов309.

Барочный же мир чудовищ представляет собой мир универсальной грамматики, свободно переставляющей части речи. Это мир, устроенный как механизм, но предполагающий присутствие и постоянное вмешательство механика. Поскольку материя пассивна, то приводить ее в движение должен разумный агент, находящийся вне материального мира.

Но если мы говорим о свободном перемещении элементов и пересборке их в новых конфигурациях, то мы имеем дело не с руинами, а со сполиями (хотя они невозможны без руин).