Первые русские князья. От Игоря Старого до Ярослава

Рассмотрим последний аргумент противников существования митрополии в Переяславле в X веке. Послание «Об опресноках» имеет явную антиримскую направленность, что до 1054 года якобы невозможно. Однако Великий раскол, или же Великая схизма, 1054 года, это не начало, а лишь закономерный итог противоречий, накопившихся между Римом и восточными церквами. Все претензии, предъявлявшиеся Риму после 1054 года, не возникли прямо тогда, они существовали и раньше. Именно это и привело в конечном счёте к расколу. Причём именно на Руси этот конфликт должен был быть особенно острым. Летопись преподносит нам весьма прилизанную версию изначального торжества на Руси византийского православия, что неудивительно – ведь писались эти летописи в период, когда православие действительно победило, и писались они как раз представителями победившей церкви. Но если рассмотреть все данные, то картина окажется совершенно иной. Речь не только, да и не столько о контактах с Римской церковью, таких как обращение Ольги к Оттону с просьбой прислать епископа, о чём сообщается в хронике «Продолжателя Регинона», или прибытие послов папы римского к Ярополку, о чём сообщает Никоновская летопись. Речь о том, что русский церковный словарь буквально переполнен латинизмами. Русское слово «церковь» происходит от латинского cyrica («круг верующих»), а вовсе не от греческого «эклесия». Русское «крест», как и польское «крыж», происходит от латинского crucifixus («распятие»), а не от греческого «ставрос». «Пост» от латинского fasti, тогда как по-гречески пост называется «нестейя». «Алтарь» от латинского altarum, а не от греческого «бомос». Наконец, язычников на Руси называли «поганые» (от латинского paganus). Римское присутствие на Руси на раннем этапе распространения христианства было куда существенней, чем нас пытаются убедить летописцы XI века. Иначе говоря, у русских церковников задолго до 1054 года были все основания вести жёсткую полемику с «латинством».

Признание, что первой резиденцией русских митрополитов был Переяславль, позволяет объяснить и ещё одну странность. В упоминавшемся выше списке русских епархий на первом месте стоит епархия Белгородская. И лишь затем идут Новгородская и Черниговская. Каким образом Белгород, который никогда в своей истории и близко не приближался по значению к Новгороду и Чернигову, оказался резиденцией второго по статусу церковного иерарха Руси? Более того, сам Белгород основан в 991 году, о чём прямо сказано в ПВЛ. Всё дело в том, что статус епархии определялся в момент её создания. И перенос резиденции епископа в другой город этот статус не менял. До 1037 года, пока кафедра митрополитов была в Переяславле, в Киеве был свой архиепископ. Естественно, именно он первенствовал среди епископов Русской митрополии. В 1037 году при переносе кафедры митрополитов в Киев киевский архиепископ перешёл в Белгород, утратив статус архиепископа, но сохранив первенство.

16. Первые епархии

«[Митрополии] Великой Росии [подчиняются епархии]: 1. Белгородская, 2. Новгородская, 3. Черниговская, 4. Полоцкая, 5. Владимирская, 6. Переяславская, 7. Суздальская, 8. Туровская, 9. Каневская, 10. Смоленская, 11. Галицкая» (50, с. 186).

Это отрывок из списка митрополий Константинопольского патриархата, изготовленного в патриаршей канцелярии в последние годы правления Мануила I Комнина (1143–1180). Разбирая его, Назаренко указывает, что он чётко делится на три части:

«В первом – от Белгорода до Полоцка – топоним передан через genetivus pluralis названия жителей с присоединением артикля, указывающего на опущенное для краткости, но подразумеваемое греч. θρονοσ „престол, кафедра“: „o [θρονοσ] Πελογραδων“ – в буквальном переводе „кафедра белгородцев“ и т. д. Второй слой представлен также четырьмя топонимами, но оформленным уже совсем по другой модели: как существительные среднего рода (слепок с греч. καστρον „город“): „o [θρονοσ] του [καστρον] Βλαδιµιρου“ или „o [θρονοσ του καστρον] Περισθλαβου“ и проч., то есть „кафедра [города] Владимира, Переяславля“ и др. На месте выпадающего из этого ряда „o του Σουσδαλι“ (топоним в несклоняемой форме, копирующей русскоязычный оригинал с ещё звучавшим финальным – ь) ранее стояло, вне сомнения, „o [θρονοσ] του Ροστοου“, так как владычная резиденция в Суздале появилась при Юрии Владимировиче Долгоруком во второй половине XII века в результате переноса её из Ростова. Последний слой образуют три заключительных топонима. Каждый из них характеризуется своими формальными особенностями, но общим является отсутствие двум первым группам вводного „o [θρονοσ]“, поэтому названия даны не в родительном, как везде выше, а в именительном падеже» (50, с. 189–190).

Отсюда Назаренко делает вывод, что первые две группы топонимов были записаны двумя разными писцами и, очевидно, в разное время и лишь впоследствии оказались сведены в один список. Записи же в третьей группе делались отдельно не только от топонимов первых двух групп, но и друг от друга.