Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Своей жене 26 апреля 1906 года он писал: «Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я – министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что он поддержит, вразумит меня. Господи, помоги мне. Я чувствую, что он не оставляет меня, чувствую по тому спокойствию, которое меня не покидает.

Поддержка, помощь моя будешь Ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровище любви, которое Ты отдала мне, сохранило меня до 44 лет верующим в добро и людей. Ты, чистая моя, дорогая, Ты мой ангел-хранитель. Я задаюсь одним – пробыть министром 3–4 месяца, выдержать предстоящий шок, поставить в какую-нибудь возможность работу совместную с народными представителями и этим оказать услугу родине… Если и ждет меня неуспех, если придется уйти через 2 месяца, то ведь надо быть и снисходительным – я ведь первый в России конституционный министр внутренних дел».

Его высокопревосходительство

В Петербурге Столыпин оказался в совершенно чуждой ему обстановке. Как бытовой, так и рабочей. В быту семья столкнулась с неожиданными проблемами – массой ограничений, в первую очередь свободы передвижений. Столыпиных поселили на казенной даче на Аптекарском острове. По свидетельству дочери Столыпина Марии, вилла, «двухэтажная, деревянная, вместительная и скорее уютная, произвела на меня сразу впечатление тюрьмы. Происходило это, должно быть, от того, что примыкающий к ней довольно большой сад был окружен высоким и глухим деревянным забором. Были в нем две оранжереи, были лужайки, большие тенистые липы, аллеи и цветы, но каким все это казалось жалким после деревенского простора. Каким лишенным воздуха и свободы! Друзей не было; гулять одной, кроме как в нашем саду-тюрьме, запрещалось». Жене и детям разрешалось выйти только в близлежащую церковь, да и то под негласным присмотром вездесущих филеров. Фактически семья министра стала заложниками должности своего главы.

Первое время даже с казенными лакеями, как правило работающими на жандармерию, возникали трудности. К примеру, по имени-отчеству министра уже никто не называл – только «ваше превосходительство», что ставило в неловкое положение сугубо штатского саратовца, который к тому же не являлся генералом.

Занимая, с учетом бушующей революции, пост главы ключевого министерства, Столыпину необходимо было принимать во внимание не только ситуацию в стране, но и правильно ориентироваться в обстановке в Царском Селе, где был собственный взгляд на проблему, ориентироваться в хитросплетениях нового шумного парламента, правильно выстраивать отношения внутри правительства, а также внутри самого министерства, где отношения между подчиненными были более чем неоднозначными. Кто откровенно тяготел к погромам, кто, пользуясь ситуацией, набивал себе карманы, кто пытался отсидеться и спрятаться за спинами других, кто служил не за страх, а за совесть и искренне горел желанием что-то изменить, кто вообще был явно не на своем месте.

Один генерал Павел Курлов чего стоил. Будучи минским губернатором, он трепал нервы Дурново, клянча у того более престижный пост губернатора Нижнего Новгорода. Когда на это место назначили другого, закатил министру настоящую истерику, угрожая подать в отставку. С назначением Столыпина начал мягко стелиться вокруг нового министра, скромно вымаливая себе еще более престижную должность градоначальника Москвы или Петербурга. На замечание, что, к примеру, в Северной столице вообще-то успешно работает генерал-майор Владимир фон дер Лауниц, попытался было вновь встать в позу, бросив пренебрежительно: «Подумаешь, сегодня есть, завтра – уже убили». Министр изумленно оглядел экстравагантного просителя и выпроводил того от греха в Киев, разбираться с местной сварой генерал-губернатора Владимира Сухомлинова, которого считали юдофилом, и губернатором генерал-майором Алексеем Веретенниковым, прослывшим юдофобом. А когда в декабре фон дер Лауниц был застрелен эсером Кудрявцевым, и подавно решил держаться от Курлова подальше, заметив в частной беседе: «Ну и личности же меня тут окружают». Курлов еще сыграет роковую роль в судьбе своего начальника.

Первоначально Столыпин очень смущался в новой обстановке. В протоколе первого заседания правительства «его безразличия» новый министр внутренних дел не отметился ни единым словом, хотя к нему несколько раз обращались с вопросами – ограничивался многозначительными междометиями.