Петр Столыпин. Последний русский дворянин

В то же время безликому Горемыкину нужен был и новый министр внутренних дел, способный принять «кровавый портфель» Дурново, наконец, грамотно подавить беспорядки и внести вожделенное упокоение в страдающей от анархии стране. Здесь уже было сложнее: новый министр нужен был не из недр полиции – оттуда в последнее время выходили либо палачи, вроде Сипягина, Плеве, Дурново, Трепова, либо блаженные, вроде Алексея Лопухина, малодушно «сдавшего» эсерам в обмен на похищенную дочь «короля провокаторов» Евно Азефа. Соответственно, искать самодержцу надо было из своего главного «кадрового резерва», заготовленного еще покойным Плеве, – губернаторов. Особенно из тех, кто достаточно успешно, а главное, с головой, справлялся с беспорядками в течение последнего года.

Прямо скажем, таковых было по пальцам пересчитать. Польша была практически неуправляема, Финляндия всерьез не воспринималась, центральные губернии полыхали, как монгольские кострища, Кавказ пребывал в пучине даже не политического, а чисто уголовного бандитизма, без всяких надежд на скорый порядок, в Сибири создавались настоящие неподконтрольные правительству территории, через которые возвращались из Маньчжурии войска, ставшие в своей пораженческой озлобленности еще страшнее бомбистов. Оставалось напряженное Поволжье, на фоне которого более-менее выделялась Саратовская губерния, чей глава – троюродный брат поэта Лермонтова Петр Столыпин – не только достаточно успешно гонял собственных инсургентов, но и умудрялся помогать соседним Самаре и Пензе. За что не раз удостаивался монаршего благоволения. Здесь как нельзя кстати пришлась «пятая колонна» в лице теневых царедворцев – тестя Нейдгардта, обер-прокурора Синода князя Александра Оболенского (именно его родственник был чиновником для особых поручений при саратовском губернаторе), графа Гейдена. Да и кремлевского коменданта в Царском Селе все помнили.

Сам губернатор был далеко не в восторге от предложения, которое ему сделали как-то странно, по телеграфу. Утверждают, что провожавшим его на вокзале Столыпин сказал: «Если предложение исходит от Совета министров – постараюсь вернуться обратно; если же из Царского Села, то, конечно, останусь там». По воспитанию он – убежденный монархист, царю отказать невозможно.

25 апреля Столыпина вместе с Горемыкиным вызвали к императору. Выпускник университета, не ожидавший такого поворота событий, честно начал отказываться от высокого поста, мотивируя это тем, что несколько месяцев губернаторства в Гродно и три года в Саратове не являются достаточной подготовкой к управлению всей внутренней жизнью России. Он просил для начала, в виде подготовки, назначить его товарищем министра. Монарх же, признававшийся впоследствии, что Столыпин при встрече произвел на него «благоприятное впечатление», ни за что не захотел менять свое решение.

«Петр Аркадьевич, я вас очень прошу принять этот пост». – «Ваше величество, не могу, это было бы против моей совести». – «Тогда я вам это приказываю, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю вас – это на пользу России».

В позиции саратовского помещика не было никакого кокетства. Он действительно понятия не имел обо всех подводных течениях столичного политбомонда, который нельзя игнорировать и с которым просто необходимо было бы считаться на этом посту. Собственно последующие его попытки вопреки «играющей короля свите» проводить свою линию в государстве и привели к столь печальному финалу. Однако в тот момент монархисту Столыпину пришлось пожертвовать на этот раз своей совестью. Ради общего дела. 26 апреля вышел высочайший указ о его назначении – самого молодого министра в империи. В России появился новый министр, который уже на следующий день присутствовал на открытии Государственной думы, стоившей монархии столько нервотрепки.

Вряд ли теперь уже экс-губернатор не понимал, чем он рискует. Даже не репутацией. Отнюдь. Жизнью. По меткому выражению тогда еще просто историка Петра Милюкова, «жизнь министра внутренних дел застрахована лишь в меру технических трудностей его умерщвления…». Будучи фаталистом, Столыпин вряд ли задумывался о повышенных мерах безопасности для себя и крайней опасности нового положения (среди 12 последних глав МВД империи только двое умерли естественной смертью – князь Петр Святополк-Мирский и Петр Дурново). Правда, на всякий случай обзавелся тяжелым портфелем, одна сторона которого была с металлической прокладкой, так что она могла, в случае покушения, служить щитом. Слабенькая броня для готовых на все русских камикадзе. В него стреляли на дуэли, метали бомбы в Саратове, палили из браунинга в бунтующей деревне. Чего бояться человеку, все обозримые предки которого по мужской линии ходили в атаки и постоянно рисковали своей жизнью, не опозоря ни рода, ни чести?