Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Новые турецкие власти были попросту куплены Австро-Венгрией (новая практика в европейской дипломатической игре) за 2,5 млн фунтов стерлингов в качестве разрешения на строительство железной дороги Вена – Салоники. Таким образом, в сферу влияния «двуединой империи» подпадали бы не только подконтрольный ей Новопазарский санджак Боснии, но и Македония. Понимая, что таким образом она наступает на ногу «русскому медведю», Вена предложила Петербургу признать аннексию Боснии и Герцеговины в обмен на право беспрепятственного прохода русских военных кораблей через Дарданеллы, что нарушало бы статьи подписанного после Русско-турецкой войны Берлинского трактата.

Россия колебалась – министр иностранных дел Извольский был за активное вмешательство в конфликт вплоть до вооруженного противостояния (при поддержке Англии, конечно). Великие князья Николай Николаевич (женат на дочери черногорского короля Николы Негоша Анастасии-Стане) и Петр Николаевич (женат на ее сестре Милице), оба из антигерманской партии при дворе, тоже были за конфронтацию. Министр фактически по собственной инициативе затеял зондаж обстановки в замке Бухлау с австрийским коллегой графом Алоизом фон Эренталем, в ходе которого проговорился, что Россия не особо горит желанием воевать за далекую мусульманскую Боснию.

Столыпин, Коковцов и военное министерство были категорически против войны.

«Пока я у власти, – писал Столыпин, – я сделаю все, что в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление. Не можем мы меряться с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России эсеры. Пока же не будет полностью проведена аграрная реформа, они будут иметь силу, пока же они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения могущества нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем войной?»

Ослабленная анархией Россия к большой войне была не готова, флот еще не начал восстанавливаться (Дума преступно медлила с выделением средств), армия приходила в себя после войны с Японией и революции, земельная реформа еще не дала ощутимых результатов. Да и Англии совсем не улыбалось, что Россия спокойно выведет свои броненосцы в Средиземное море. Франция же всегда с удовольствием бы подставила ножку империи. Ее враждебная позиция во время японской войны весьма показательна – Третья республика, владея Индокитаем, сама зорко следила за поползновениями конкурентов на Дальнем Востоке. Так что союзники у нас по Антанте были еще те. Премьер, в отличие от императора, хорошо помнил слова его отца: «У России есть только два союзника – армия и флот». При таких условиях соваться во всеевропейскую свалку было глупо. Да и, откровенно говоря, повод был совсем не тот.

Понимая это, Австрия в октябре 1908 года официально объявила об аннексии Боснии и Герцеговины. Сербия и Черногория, рассчитывая на «большого защитника славян» в Петербурге, тут же объявили мобилизацию. Германия же выступила с уверениями, что ее союзница не останется одинокой в возможной войне. Однако Россия отказалась признавать аннексию и потребовала созыва международной конференции.

Дипломатические демарши продолжались несколько месяцев, обе стороны пытались напугать друг друга псевдоприготовлениями, втайне надеясь избежать большой войны, так как было очевидно, что к ней не готов был ни один из соперников. Зато на нервах традиционно решили поиграть братья-славяне.

В марте 1909 года Сербия, уверенная в поддержке Российской империи, отказалась признавать аннексию, а посол Германии граф Фридрих фон Пурталес предъявил России ультиматум с требованием согласиться на отторжение Боснии и Герцеговины и отказаться от поддержки хорохорящейся Сербии. Вопрос войны и мира повис на волоске. От правительства уже ничего не зависело. Все должен был решать монарх.

Ударь царь кулаком по столу, как его отец в свое время, и твердо обозначь свою позицию, то, возможно, мировая война вспыхнула бы на пять лет ранее. Но Николай был далеко не Александр III, тем более не Петр Великий. Он проглотил австрийскую пилюлю, чтобы затем списать все на провал русской дипломатии.