Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Как радиоведущий, радиожурналист, ставший писателем, соотносите ли вы себя с какой-либо традицией? Потому что, как мне кажется, на русском языке, вообще-то, это сильно не первая книжка, где тексты, произнесенные на радио, превращаются в книгу. И я бы, наверное, чуть развернув этот вопрос, выделил, может быть, две сложившиеся традиции, которыми радиоведущие шли ранее. Первая традиция – это такие экскурсы а-ля Сева Новгородцев, который начиная с 70-х годов, информировал, будучи в Лондоне, своих сограждан о том, что, собственно, происходит в иноязычной музыке, поскольку в тот момент об этом никак иначе узнать было нельзя. А другая традиция – это традиция имени Андрея Горохова, чья книжка «Музпросвет» на меня лично и какую-то общность людей в начале 2000-х произвела большое впечатление, который относился к своим радиопередачам и писаниям как к такой «культурной программе»: я вас сейчас расскажу, как было на самом деле. Как вы себя с этим соотносите? И насколько в 2019 году первая стратегия вызывает у вас вопросы, когда кажется, что все это и так доступно?

Я должен сказать, что на меня тоже произвела в свое время большое впечатление гороховская книжка. Но специфическое – это такой чрезвычайно остроумный, занятный и любопытный конструкт. При этом не со всем написанным я согласен – ну, если говорить в таких категориях.

Наверное, не все читали, так что давай поясним.

Там смысл в том, что Горохов рисует, чертит некую альтернативную историю музыки, в которой какие-то основные вершины начинают занимать другие люди. Не знаю, группа The Beatles, условно говоря, ничего особенного не придумала, а группа Kraftwerk и черные музыканты, фанк и так далее – вот с чего все пошло. И дальше тоже как бы опора идет не на гитарную музыку, привычную, это называется «рокизм», есть такое слово, как в рокистской иерархии, которая в нашей стране до сих пор сильнее всех остальных возможных. И вот он как бы с ней очень завлекательно, обаятельно и задорно борется. Притом что это ужасно невыгодно звучит, и я в таких ситуациях сразу начинаю себя чувствовать каким-то скучным человеком.

Но, конечно, правда где-то посередине, что, с одной стороны, была какая-то эволюция той же самой гитарной музыки, с другой стороны, была эволюция электронной. С одной стороны, была эволюция как бы европейской традиции, основанной в большей степени на мелодии, на гармонии, а с другой стороны, эволюция афроамериканской традиции, основанной в большей степени на ритме. Одна не отменяет другую, а другая не отменяет третью. Я нарочно рисую это сейчас предельно широкими мазками, пастозными, как говорят искусствоведы. Ну, и как бы разбираться в том, как эти традиции друг друга как-то «подрезают», как машины на трассе, как-то друг на друга влияют, вытесняют иногда одна другую, а потом другая первую, – это и есть история музыки, мне кажется. Это и интересно.

Я стараюсь это делать, скорее, как Сева Новгородцев, но не примыкая прямо. Новгородцев, с которым я немножко пообщался в студии «Серебряного дождя», произвел на меня впечатление человека довольно широких взглядов. Понятное дело, что он о чем-то знает лучше, о том, что было в те времена, чем о том, что происходит сейчас, но он, по крайней мере, абсолютно точно этого не отвергает никоим образом, не говорит что-то типа: «Вот в наши годы было так, а сейчас – фу, гадость какая». Такого от него не услышишь, и это здорово.

Какова функция таких экскурсов сегодня, когда информация о музыке широко доступна?