Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Мне как раз кажется, что ситуация ровно противоположная: довольно мало театроведческих сочинений, а филологических – с избытком. Дело в том, что мир филологии все-таки не такой, он менее заметен, чем мир театра. Любой театральный человек, как правило, громко о себе кричит, самопрезентация – это одно из свойств театра, театр просто не может без этого, он должен отвоевывать свое пространство. И бедному студенту дать что-то почитать о сочинениях Вампилова, Розова, Петрушевской и Арбузова довольно сложно, честно говоря, все это вызывает вопросы. Все имеющиеся тексты – филологического свойства и, стало быть, лишены театроведческой проблематики. Я думаю, во-первых, сохраняется интерес к языку, драматурги в этом пост-Петрушевском мире, конечно, прежде всего занимаются изучением самого языка. И неслучайно. Если социологически изучать феномен новой драмы, то мы придем к замечательному выводу: москвичей и петербуржцев среди современных драматургов очень мало. В основном пишут люди с провинциальным контекстом и образованием, и такие наблюдения дают драматургам гораздо более широкую палитру изучения современного человека. В этом смысле сегодня ведется дискуссия о том, что такое патриотизм, правильный и неправильный. Мне кажется, что современные российские драматурги – это настоящие патриоты. Они как раз описывают реальность страны, причем это реальность de profundis, из глубины малых городов. В конце нулевых современные пьесы стали ставить все-таки и провинциальные театры.

Если говорить про совсем последние пьесы, мне кажется, возвращается интерес к структуре, к драматургическому мастерству и форме абсурдистской пьесы. Я бы назвал это неоабсурдом, то есть драматурги смотрят на современную реальность и понимают, что театр абсурда существует не в театре, а в реальности. Появляется очень много пьес про смещенные критерии: норма стала реальностью, а абсурдное стало нормальным, а реальное стало ненормальным. Если называть какие-то имена, то это в первую очередь Дмитрий Данилов. У него мы верим в реалистичность и правдоподобность отдельных частей, но почти не верим в правдоподобность целой картины, потому что это такая перемешанная реальность, кукла, которую дети расчленили, оторвали ножки и ручки и вставили в пазы другие, инородные предметы. Современная пьеса сегодня говорит и про феномен насилия. Отдельная и очень важная тема десятых годов – сильное укрепление женской линии в драматургии. И если новую драму нулевых годов в основном писали мужчины, то в десятые годы приходят очень мощные драматурги-женщины с соответствующими гендерными проблемами: насилие, манипулирование человеком и поиски способов от него избавиться. То есть размышляют о том, как избавиться от насилия и, одновременно, как принять тот факт, что насилие… атрибутивно для человека. Его нельзя «вырвать», как вырывают клеща из тела, оно – увы! – всегда будет существовать внутри человека. И как насилие победить не в чужом, а как насилие возможно и невозможно победить в самом себе.

Сергей Мохов. О традициях погребения, человечных похоронщиках и отношении русских к смерти

Антрополог, издатель и главный редактор журнала «Археология русской смерти». Автор книг «Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия» и «История смерти. Как мы боролись и принимали»

Когда вы впервые задумались о смерти, столкнулись с ней?

Я столкнулся со смертью в десятилетнем возрасте, когда не стало моего отца. Он был таким совершенно криминальным товарищем, поэтому ушел достаточно быстро, на взлете. Все случилось в 2000-м году, и я неожиданно для себя понял, что для меня девяностые закончились именно в тот год, который хронологически совпал с календарным летоисчислением. О смерти папы я узнал от мамы. В тот момент я поймал себя на мысли, что случившееся не вызывает у меня ни сочувствия, ни переживаний. На поминках я фальшиво зарыдал, хотя я прекрасно отдаю себе отчет, что ни тогда, ни сейчас я никаких эмоций не испытывал. Но так как все этого ждали и все на меня смотрели, чуть ли не требуя ответной реакции, я как-то прямо выдавил из себя слезы. И я могу сказать, что очень долго этот момент я рефлексировал, задавая вопрос самому себе: что вообще со мной, безэмоциональной скотиной, произошло? Ответа у меня не было. Хотя в антропологии тоже разбираются вопросы эмоций, веры в них и появления.