Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Ничего такого про монополию в моей книге нет. Но, видимо, она дает пространство для интерпретаций, и это здорово. Я, наоборот, пишу о том, что невозможно создать ни монополии, ни крупные сети, потому что отсутствует то, что называется рынком, то, что называется бизнесом. Под бизнесом я, как последовательный сторонник Симона Кордонского, подразумеваю какие-то процессы. В России все держится на связях, авторитете, статусе, всех прочих вещах, и ресурсом являются вовсе не деньги, а статус того, кто этим всем занимается. И похоронный статус – это история про то, что я знаю двух медсестер и трех копальщиков на двух кладбищах, контролировать могу только их, и вокруг этого я выстраиваю свой похоронный кластер. Конечно, никакой индустрии здесь нет. Индустрия больше про Запад, и я как раз показываю, что там она имела возможности для своего развития.

В России это форма постоянного противодействия людей и государства, создания такой совершенно альтернативной России, невидимой для ни государства, ни для кого из людей, где занимаются принятием каких-то решений. Потому что даже на уровне статистики чиновники абсолютно не знают, что происходит. Один из важных моментов в моей работе произошел тогда, когда я понял, что в России нет совершенно никакой системы статистики и учета мертвых тел, государство вообще не в курсе, кто где захоронен, кто забрал тело из морга, куда оно поехало, что вообще с ним произошло. Государство фиксирует только факт смерти, потому что его волнует исключительно прекращение выплаты пенсии. Ну, собственно, теперь это вообще, наверное, его интересовать не будет. А что дальше происходит – никто не знает, и никто ответа вам не даст. Представляешь, у тебя огромное количество людей умирает каждый год, и ты не имеешь представления вообще, кто ими занимается. А дальше идет следующий вопрос, что налогообложения нету, потому что ты можешь сдавать отчетность за двух покойников в месяц, что ты хоронишь, и проверить тебя невозможно, потому что вообще никакого учета нет. И поэтому функционируют все эти кладбища, морги, и все это – огромная альтернативная инфраструктура. Это касается не только похорон. Это достаточно общая история, связанная с дорогами, газопроводами, электричеством, как мои коллеги по Фонду «Хамовники» показывают, с авиаперевозками, с прочими штуками. То есть ты отъезжаешь от Москвы больше чем на сто километров – и попадаешь в мир альтернативной России, где совершенно другие принципы. И это не имеет отношения ни к рынку, ни к чему.

Проблема всех этих разговоров, что рано или поздно, когда ты пытаешься это обдумать, интерпретировать, что-то понять, ты «уходишь» в антологии, то есть ты начинаешь думать, а почему так, прослеживать какую-то историю России, какие-то трансформации институтов, и ты уходишь к Давиду Зильберману, которого я цитирую в книжке, что это идет чуть ли не с Мамая. Тебе кажется, что эти вещи существовали всегда, они в каком-то культурном коде зашифрованы. Моя замечательная коллега Анна Круглова рассказывает про скуку и повседневную этику, она занималась в рамках своей диссертации такой темой – пыталась понять, почему люди, эмигрирующие в Канаду, лет через пять возвращаются назад, сюда, и говорят: «Не могу, там скучно».

Это не только с Канадой, мне кажется.

Ну, к примеру. Она просто в Канаде писала свою диссертацию, поэтому речь об этом государстве. Она пыталась понять, что это такое. Вот она мне долго объясняла всю эту интерпретацию.

В двух словах: не хватало русской хтони.

Очень близко к этому, да. И она не могла мне никак объяснить, а я в силу своего скудоумия не мог этого всего понять. И вот как-то в очередной раз я прибегаю к ней на встречу в кафе и говорю: «Извини, пожалуйста, я опоздал – я прятал свою машину за столб, чтобы ее не эвакуировали». Потому что из-за столба тяжело машину увезти. И она говорит: «Вот о чем я тебе говорила. Зачем ты это делаешь? Тебе жалко 40 рублей?» Я говорю: «Нет». «Ну, а зачем?» – «Потому что я считаю, что это несправедливо, что у меня отбирают эти 40 рублей. Мне их не жалко, но я считаю, что это мой город и никто не имеет права указывать мне, что делать со своим автомобилем и со своими дорогами». И это история как бы ежедневного противостояния. Любой поход за хлебом превращается в эпическое противостояние с системой. Когда ты попадаешь в Канаду, где все немножко по-другому построено, там есть квиточки, электронная очередь, тебя не обманывают на каждом шагу, тебе становится… скучно! Это у нас ты должен обладать смекалкой, умением что-то достать, заводить нужные знакомства – где врач хороший принимает, к какому рукастому автомеханику обратиться… Когда ты оказываешься на западе, тебе становится просто не по себе. Эта, конечно, русская хтонь создает особое поле противодействия, в котором ты действуешь.