Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Так что «отправной точкой», пожалуй, была эта история. С другой стороны, работая над разделом одной из моих книг, я начал со смерти своего дедушки, который умер, когда мне было три года, – то есть я начал с человека, который вообще не сыграл в моей жизни никакой роли, потому что он умер, когда я был совсем крохой. По тексту он – первый мой покойник. Но я понял, что сейчас в тексте он занимает самое большое место, даже больше, чем отец. Он умер в 1993 году, но его вещи присутствовали в нашей квартире до середины нулевых, и я понимаю, что все мое взаимодействие с дедом как с некой сущностью происходило через эти вещи, через вот это познание, через постоянное присутствие этого мира мертвых в мире живых. И я пока тоже не готов ответить на вопрос, дать какой-то четкий ответ, как и что, но вот неожиданно сейчас, работая с текстом, всю жизнь считая, что деда не было в моей жизни, я понял, что он, на самом деле, может быть, даже гораздо важнее отца был в плане попыток каких-то рефлексировать на тему смерти.

Любопытно: в российском нон-фикшн прослеживается очевидная тенденция, что какую-то тему всегда «держит» один человек. За антропологию у нас отвечает Станислав Дробышевский, за кино – Денис Горелов, за тему смерти – вы. Хочется расспросить вас, когда вообще в культуре начали популяризировать смерть, стали о ней разговаривать максимально открыто.

Это 1970-е годы. История про смерть, она очень такая… вот мы с вами садимся – давайте поговорим о жизни. Это точно такая же история – давайте поговорим о смерти. Как бы… о чем? Количество вопросов и языков, какими можно на это отвечать, как можно что-то интерпретировать, – их огромное множество, и в той же Америке, самой, скажем так, академической стране, существует безумное количество журналов на эту тему. Буквально на днях я узнал про какой-то новый журнал – читал одну статью и увидел там ссылку на другое издание, о котором я раньше не знал совершенно. Буду его изучать. С семидесятых годов прошлого столетия действительно идет очень широкий «подъем» этой темы, высказываются все: психологи, философы, люди, которые занимаются паллиативной помощью, хосписами. Очень мало по-настоящему качественных исследований, которые пытаются концептуализировать смерть хоть как-то. Огромное количество текстов скатывается в набор идеологических клише опять-таки про табуированность смерти, про избегание, тяжесть разговора и так далее. Это очень удобная позиция для исследователя, потому что она тебя от многого «освобождает».

Тогда я хотел бы вернуться в девяностые, потому что меня очень волнует смерть в те годы. Как-то раз я выхожу из дома и вижу, что у подъезда девятиэтажной панельки стоит такой гроб, крышка гроба, а дальше, соответственно, от подъезда идут еловые лапы в никуда, то есть автобуса «Ритуала» уже нет, он уехал. Не помню, сколько мне было, лет 6 или 7, но я, конечно, все понял. Есть ли какие-то данные о том, как в России эта традиция – показывать, что в доме есть мертвый – менялась? Потому что ведь речь идет о многоквартирных домах, и это была вот такая практика. Я жил в Иваново в тот момент, я разговаривал с людьми из других городов, и некоторые из них не знали такой практики. Получается, что она не общероссийская.