Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Я пишу об этом в книге, что эта вот инфраструктурная российская проблема стала, по сути, ритуалом. То есть доставить тело из точки А в точку Б, захоронить его, выдержать борьбу с российской действительностью – это и стало, на самом деле, формой обряда перехода, ритуалом. Когда тело оказывается в могиле, все «выдыхают» – все, три дня этого жесткого инфраструктурного квеста наконец-то закончились.

Это все связано не просто с тем, что российская действительность такая «помятая», а с тем, что это носит очень жесткую символическую функцию, что мы, наконец-то, выполнили эти вот мытарства. Как посмертные мытарства есть у души, 40 дней, когда она обретает спокойствие, так и тут. История с тремя днями рождается, на самом деле, очень поздно, до середины XX века в российских деревнях хоронили в этот же день или на следующий.

Насколько этот процесс перехода, о котором вы говорите, связан именно с ритуалом погребения, а не с процессом умирания? Современный человек достаточно редко сталкивается именно с самим процессом умирания, люди, как правило, оказываются в больнице, и уже дальше мы видим человека в совершенно другом состоянии. В принципе, это не то что переход, но это такой ритуал и достаточно механический процесс. Насколько это равные штуки – переход и погребение?

Не очень уловил, честно говоря, суть вопроса… По поводу умирания, да, действительно, это сейчас очень сильно меняется. Человек не умирает одномоментно, а процесс растянут на долгое время. И я вижу, что, в случае когда человек болел, лежал в больнице и так далее, похороны действительно проходят гораздо «проще», потому что этот обряд перехода был выполнен в совершенно другом контексте и был связан с больницей, с распределением имущества после смерти, с решением каких-то юридических вопросов. Поэтому, когда человек умирает, все просто выдыхают: «Фух, отмучился!» – и потом идет какая-то «упрощенная» история с проводами покойника. Когда человек умирает неожиданно, то похороны на себя переносят этот обряд перехода. Просто мы с вами под переходом, мне кажется, немножко разные вещи понимаем. Переход – это смена одного состояния на другое, то есть человек не становится мертвым одномоментно. Есть физическая смерть, есть смерть социальная, связанная с перераспределением функций. Скажем, процесс социальной смерти главы семейства происходит не на следующий день и не в этот же день – этот процесс растягивается на несколько месяцев, иногда лет. Жена получает статус вдовы, на кого-то другого в семье ложится функция «добытчика», если семья была патриархального уклада. То, о чем мы говорим, это вопрос социальный, это не вопрос символики, религии и прочих вещей, это вопрос функции. Вот был человек, и его можно в той или иной степени свести к определенному набору функций, вот он умирает, и как теперь это все распределяется, кто теперь это все делает? Этот переход происходит достаточно долго. Действительно, в современной культуре потеря значимости похорон во многом тоже связана с тем, что умирание растягивается на десятилетия, и это не является одномоментной историей. Мы видим по западной культуре, например, что растет количество похоронного страхования, прижизненных договоров, всяких прочих вещей, связанных с тем, что все определяется еще до непосредственного ухода человека. У нас в России все по-другому: человек умер – и начинается вся история с решением неожиданно свалившихся проблем. Потому что у нас все это обсуждать до факта смерти кажется какой-то постыдной и жуткой вещью.

Я недавно для себя понял, что живу в пространстве повторяющейся катастрофы. Ты открываешь Телеграм и чуть ли не стабильно раз в день узнаешь о чьей-нибудь смерти – неважно даже, на какие именно каналы и на какое их количество ты подписан. Понятно, что в какой-то момент возникает анемия, невротическое состояние, и ты либо перестаешь чувствовать этот катастрофический наплыв смертей, либо просто начинаешь думать матом. Изучаются ли эти «массовые смерти», есть ли какие-то исследования, материалы по этому поводу?