Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Да-да-да, и потому что это человек с совершенно другим взглядом. А Диденко, наверное, интересно со мной, потому что ему, может быть, немножко не хватало какой-то структурированности. Я был на нескольких спектаклях у него, и наибольшее впечатление на меня произвел «Пастернак. Сестра моя – жизнь» в «Гоголь-центре». Там есть какая-то структура, чисто символическая, но при этом производит на тебя совершенно такое же воздействие, что и поэзия. То есть это, скорее, нагромождение образов, где-то хулиганских, где-то лирических. Один небесной красоты Сталин в исполнении Риналя Мухаметова чего стоит! То есть это такой панковский спектакль, и это здорово! Здесь не то что бы мы друг друга прекрасно дополняли, но я вижу, чему можно поучиться у человека.

У кого бы вы еще поучились из тех, кто пока жив?

Когда я был маленький, то учился у Стругацких.

А увидеться с ними хотелось?

Ты знаешь, я не хотел с ними увидеться. Как-то раз у Бориса Натановича спросили, читал ли он «Метро 2033». Он ответил, что не читает всякую пургу. А вскоре после этого разговора умер. Поэтому мой шанс сказать ему: «Вы знаете, я вырос на ваших книгах, я все перечитал…» – а я проглотил всех Стругацких еще в школе – не сработал. У Джонатана Литтелла я поучился апологии антигероя. Для меня книга «Благоволительницы» – одна из системообразующих вещей, которые в последнее время какое-то впечатление на меня произвели. У Сорокина можно учиться мастерству работы со стилем. Я люблю панков, и он настоящий панк в хорошем смысле этого слова. Владимир Сорокин – это наше все, и, несмотря на свое благообразие, он настоящий такой хулиган. У Пелевина можно было раньше учиться. А сейчас у него поучиться надо бы только периодичности. А я бы ему преподал, может быть, сдержанность какую-то. (смеется) Стоит ли каждый год, Виктор Олегович? Вы же все-таки единственный культовый в России писатель, как так можно? Это не журнал «Мурзилка», надо вынашивать. Но, в принципе, я считаю, что, конечно же, где я и где большие мастера.

Я завершил пьесу, посвященную теме Холокоста, о жизни еврейского города Лодзь во время Второй мировой войны, судьба которого радикально отличалась от варшавского гетто. Я туда неоднократно ездил и сделал объезд Освенцима, Треблинки, Биркенау, Хелмно и других лагерей смерти. Был несколько раз в городе Лодзь, где находилось это еврейское гетто, которое, в отличие от варшавского, не было концлагерем и не восставало. Они договорились с немцами, что они будут полезны для Германии, будут производить военную форму, зашивать за убитыми немецкими солдатами форму, делать для немецких солдат ботинки, миски, для немецких детей – кукольные домики, а за это их не будут истреблять. Но в какой-то момент немцы сказали: «Ребята, тогда давайте так: кто продуктивен, тот будет жить, а кто непродуктивен, вы будете того депортировать сами, своими силами, выдавать СС, и мы их будем отправлять поездами в находящийся в часе следования лагерь смерти Хелмно». А там их сразу в газовые камеры, жечь и в лесу закапывать. И выживали только люди, которые что-то производили. Они получали 600 калорий в день и иммунитет от депортации и уничтожения. Но так получилось, что пожилые люди старше 65 лет и дети не производительны, поэтому их тоже надо отдать. Родители должны отдать своих детей, чтобы не зашли немцы и всех не вырезали. Это история постепенного расчеловечивания. Немецкая одержимость производительностью, эффективностью вдруг обрела совершенно демонический масштаб. А пьеса посвящена жизни человека, который сотрудничает с еврейской полицией внутри гетто. Чтобы спасти свою собственную семью, он должен заниматься депортацией других людей во имя одержимости немецкой продуктивностью.

Что вы сейчас пишете? Вселенная «Метро 2033» очень русская, она во многом основана на каких-то наших мифах, стереотипах, однако ее адаптация – игра «Метро 2033» – популярна по всему миру. Насколько сложно было эту вселенную «приспособить» для иностранных потребителей?