Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Я это все говорил самому Познеру. Рассказывал, что так, как он берет интервью, мне не интересно. Есть очень хороший показатель хорошего интервью – последующая его цитируемость в СМИ. Вспомните интервью Познера, которое цитировал даже Первый канал в «Новостях»? Только Хиллари Клинтон пару лет назад. Интервью имеет разные цели. Я не могу брать интервью, как он, а Познер считает, что это я неправильно их делаю. Он думает, что человеку надо дать выговориться, а я – напротив, что надо все время задавать уточняющие вопросы, перебивать. Познер никогда не скажет: «Я не понял», а я могу! Я действительно не понимаю, когда мне вешают лапшу на уши. Значит, что-то не то, и переспрашиваю от имени слушателей. Есть много людей, которые любят смотреть Познера. Знаете, Познер – это такая гладкая река, и люди садятся на берегу и смотрят на медленное течение воды. У него масса поклонников – и слава богу. Очень жалею, что несколько лет назад из интервью ушла Тина Канделаки, решила заниматься бизнесом и поняла, что это не совмещается. Она фантастически вцеплялась в собеседника, и у нее было то, что сейчас есть у Дудя – интерес к собеседнику. Когда ко мне в 147 раз приходит Геннадий Андреевич Зюганов, я должен играть роль. Ну правда, неинтересно! Был такой министр энергетики Великобритании Эд Милибэнд. А брат у него – министр иностранных дел. Мне звонит посол и говорит: «Слушай, приехал министр энергетики, возьми у него интервью, пожалуйста». Я говорю: «А мне это зачем? О чем мне с ним говорить для моей аудитории?» Посол: «А я тебе за это ‘‘дам’’ министра иностранных дел». Торговля! Я: «Договорились». Приходит парень, молодой, лет 35, садится. Я с ужасом думаю: 27 минут эфира – это хорошо, с переводом, но все равно. Первый вопрос: «А как у вас там с углем?» Он долго отвечает, я почти засыпаю. Потом интересуюсь: «А как у вас там с ветряной энергией?» И он рассказывает. Я смотрю на часы, а прошло всего четыре минуты. У меня еще 23! Вы себе не представляете этот кошмар, когда ты сидишь в прямом эфире и кажется, что стрелка часов стоит на месте. Я дальше: «А как у вас с водяной энергией?» – и вижу, что у меня вопросы заканчиваются. Думаю: «А не включить ли ему телефончик?» А у нас прямая связь со аудиторией. Найдется же пара слушателей в миллионной аудитории, которые у министра энергетики что-то спросят? Включаем. Первый вопрос идет так, как я хотел: «А что у вас там с ядерной энергией?» – спрашивает слушатель из Челябинска. Министр долго отвечает. Смотрю – десять минут прошло. Еще 15 нужно. Включаем второй звонок – его что-то спросили про обучение в Британии. Я сижу и сплю. Андрей Фурсенко, бывший министр, научил меня спать с открытыми глазами. Вот если вы видите Фурсенко на совещании у президента с открытыми глазами, значит… сами понимаете. Потом вдруг на линии: «Это ‘‘Эхо Москвы’’?» Такой «дамский», «московский» говор. Я: «Да, это ‘‘Эхо Москвы’’. – «Это у вас господин Милибанд?». Я тяну время: «Да, господин Милибэнд». А он все это слышит, сидит в наушниках, там идет перевод. «А это мой племянник». В этот момент проснулись все. Я рукой потянулся отключить телефон, у нас есть кнопка «сбросить», но вдруг понимаю: что-то не то. Такая «московская барыня», дама. Говорит: «Я – Софья Милибанд, племянница его деда, а он, значит, мой племянник». А у министра глаза как на шарнирах. В эфире начинается какая-то колготня. Я говорю: «Софья, кажется, Сигизмундовна, у меня высветился ваш телефон, пожалуйста, не отключайтесь, мы его запишем». И все это оказалось правдой. Прямой эфир, ничего не сделаешь. Я что-то про атомную энергию договорил, мы с ним выходим. Оказывается, два брата Милибанда воевали в Гражданскую войну – один с Красной армией, вместе с Тухачевским, в Польше отступал-наступал, другой ушел в Голландию, потом – в Бельгию, нелегально переехал в Великобританию, из Милибанда стал Милибэндом. Два его внука стали министрами. А она – их тетушка. Потом это было описано во всех российских и английских медиа. И они к ней поехали с тортом и цветами, потом мне звонили. Эта история научила меня не спать во время эфира. Потому что есть люди, с которыми – если мы говорим об интервью – общаться невозможно. Я, например, провалил несколько интервью. С Майей Плисецкой тоже была катастрофа, я смотрел на стрелку часов. С Галиной Вишневской, с Еленой Образцовой та же история. Я вдруг понял: с людьми, которые в нашем «каталоге» имеют статус «царица», я не могу разговаривать. Я уж не говорю, что про балет ничего не понимаю. У «царицы» можно только туфельку поцеловать… Я не могу спрашивать у Плисецкой: «А как Вы делаете это фуэте?» И вот история с интервью в том, что есть люди, крайне тебе неудобные, с которыми ты провалишь интервью изначально. Мое самое провальное – с Плисецкой. Никак не раскрутил. Ни на что. Вопросов нет. И у Познера это бывает, и у Собчак, и у Дудя. Потому что есть собеседники тебе очень неорганичные. Но одно из самых удачных интервью, я считаю, у меня было с Николаем Цискаридзе. Казалось бы, где я – и где он. Я в балете ничего не смыслю. Ну, «Лебединое озеро» мы все понимаем, это «наше все». Когда Николай пришел, мы с ним сели, я ему говорю: «Слушай, а почему у вас в балете такие жестокие нравы?» И дальше Коля выдает гениальную фразу: «Ну, Леша, ну какой наш век? Десять лет. Не будешь толкаться коленями и локтями – всю жизнь в кордебалете проживешь» – и делает вот так руками. И я вдруг понимаю, какая это катастрофа для них – «всю жизнь в кордебалете»! Что самое главное в интервью – это знакомство с разными интересными людьми: в ходе разговора, либо при подготовке, либо после ты начинаешь напитываться какими-то знаниями, которые нигде бы не получил. Как у советского человека, я был полный «ноль» в рыночной экономике, все эти мои интервью, начиная от Гайдара и кончая Максимом Орешкиным, – это мое образование, мне безумно интересно спрашивать их о том, чего я не понимаю!