Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2019

Снится водомерке: сосны / из воды вокруг торчат – / вероятно, это осень, / а возможно, Петроград…

Поэт Екатерина Боярских на встрече со студентами в городе Братске призналась, что когда она прочитала рассказ Александра Грина о женщине, ушедшей в Зазеркалье, её возмутило: вернувшаяся говорила речью живых. Её слова не были искажены или сломаны. И тогда она стала писать стихи от лица той, прошедшей сквозь зеркало, женщины, новой Алисы. Так и Александр Петрушкин порвал ткань и логику Мироздания и говорит антитезами: то никакого Бога нету, / то Он разделит твердь и тварь, / и дырочку в тебе просверлит, / чтоб легче было умирать (То девять звёзд внутри собора).

Потому проще рассматривать его стихи не как набор реплик, а как набор иероглифов, перекладывание определённого набора понятий в новые рисунки, умноженные поэтической формой, словно стёклышки в калейдоскопе: И смерть проступает, как вещий / акын в аневризме у тьмы – / и кто ей в ответной светит? / В венозном сплетенье одни / живые щеглы и морозы / щебечут, как будто они – / бессонницы белой полозья… (Морозный ли полдень июля).

Но перекладывание это не произвольно, Петрушкин – режиссёр своего языка, он точно знает, сколько времени движется его объект, где он совпадает с линией света или веером запаха: и наблюдает: как быки / теряют листья в эту осень, / и на веревочке тоски / с собою пастбище уносят (Все дольше утро и туман).

Его водомерка-рассказчик не усложняет речь – так она пытается передать иное мировидение, привить его читателю-слушателю-молящемуся: как молния впадает в небо / и зажигает там звезду, / ты понесёшь в себе вот эту / расслышанную высоту (Как молния впадает в воздух).

И если «заразиться» такой речью, то «Как Данте облако заглянет» в тебя, и «Ёж Моцарт» сядет рядом, и зима ляжет вокруг «как ложка длинная» – и «сотрутся случайные черты», и жизнь окажется не-случайной.

3. Вернувшаяся с неба

Анна Долгарева. Русский космос. Сборник стихотворений. – М.: СТиХИ, 2019. – 90 с.: ил. – (Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт». Серия «Срез»; кн. 18).

Анна Долгарева открывает свою книгу горизонтальным (на равных) разговором с Богом: нет никакого разложения с гнилостным вкусом, / нет внутри человека угасания никакого, / а только мороженое на площади на руках у папы, / запах травы да горячей железной подковы, / берёзовые серёжки, еловые лапы, / только вот это мы носим в себе… (Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе).

Создаётся впечатление, что, подобно «Распаду атома» Георгия Иванова, эти стихотворения принесены «с той стороны зеркального стекла», написаны уже умершим (не оглядывающимся на живых):

А в другой раз на ночной дороге под Гомелем / Меня вёз на скорости двести пьяный самоубийца, / И мы пили из одной бутылки, и леса осенние голые / Хохотали нам в нечеловечески белые лица (Остается мешать антидепрессанты с шампанским).

Живущий в условиях войны – пребывает в смерти, описывает картины и события потустороннего мира. Черновиков уже быть не может, говорится набело: всякое слово – молитва или проклятие.

И святой Франциск открывает двери для кошек, / зайцев и лис, / Проходите, маленькие, не бойтесь, отныне навеки / теперь спаслись (Тили-тили-или-бом!).

И вот отсюда начинается различие стихов и публицистики, которой порой почти готовы сделаться некоторые тексты автора. В стихотворении всегда есть надежда, сопротивление, радость. В детали, в персонаже, в атмосфере.