Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

продаются лучших мастеров живописныя оригинальныя картины и оригинальные цветные и черные естампы, в золотых рамах, в доме Шефа идучи мимо прачешного дома, по Сергиевской улице, у живущаго в оном Камерфурьера Ивана Васильевича г. Чернова[291].

Таким образом, гравюра становилась частью быта и предметом украшения интерьера, но в несколько ином ключе, нежели станковое живописное полотно.

Живописный портрет, в силу своих особенных иллюзорных качеств, а также масштабной близости натуре, обладал способностью уподобляться изображенному, «представительствовать» за него, активно взаимодействуя со зрителем[292]. Например, гостившая в усадьбе княгини Е. Р. Дашковой англичанка К. Вильмот так описывала свои впечатления при виде портрета Екатерины II на коне: «…портрет отражается в зеркале напротив, и кажется, что императрица скачет к вам, так как ваши жесты создают впечатление движения»[293]. А супруга гравера Скородумова Мария Ивановна, согласно семейному преданию,

изъявила желание, чтобы после смерти ее положили с ним в одну могилу; но узнав, что различие вер этого не допускает, она стала усильно просить своих родных, чтобы по крайней мере поясной портрет Гавриила Ивановича Скородумова, сделанный его собственною рукою масляными красками и постоянно находившийся в ее кабинете, положили с нею в гроб, таков был важнейший пункт ее предсмертного обещания[294].

В записках Штелина сохранилось упоминание о восприятии им характерной развески живописных портретов кисти К. И. Головачевского в 1768 году в Академии художеств: там

были выставлены несколько очень хорошо написанных им портретов, а именно, директора русского театра г-на камер-юнкера Бибикова и слуги русской комедии Шумского, представленных так, как будто первый читает вслух актеру отрывок из Сенеки[295].

Яркий пример игры портретного образа с границами реального и художественного пространств — портрет И. И. Шувалова работы де Велли (ГРМ), изображенный на копии А. Зяблова (1779; ГИМ)[296] с несохранившейся картины Ф. С. Рокотова «Кабинет И. И. Шувалова» 1757 г. Репрезентативное портретное изображение олицетворяет здесь самого владельца коллекции, словно присутствующего среди собранных им произведений искусства. Тот же эффект создается в живописном автопортрете де Велли (1759–1760; ГЭ)[297], где художник, который, по авторитетному мнению Штелина, «прекрасно рисует, мастерски компонует и пишет с сильной светотенью и очень живым колоритом и выражением»[298], изобразил портрет Шувалова (исполненный Ротари или копию с него) столь же живым, как и собственный образ, демонстрируя портрет так, словно он является полноценным заместителем изображенной на нем модели.

Как правило, именно парадные живописные портреты воплощали присутствие монарха на различных официальных собраниях. А. Т. Болотов, например, описывал в своих воспоминаниях обстановку и последовательность событий, происходивших на открытии Тульского наместничества около 1780 года: