Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Вместе с тем портретная гравюра, будучи отражением живописного полотна, также обладала функцией замещения. Однако, в отличие от живописи, она предполагала и более тесное взаимоотношение со зрителем. Некоторые портретные эстампы бытовали в качестве фронтисписов книжных изданий, другие бережно хранились в специальных портфелях-папках, на письменных столах. Поэтому между гравюрой и зрителем была возможна и иная взаимосвязь — тактильная, ибо эстамп часто держали в руках, к нему прикасались, как к письму, чему существует немало свидетельств в русском искусстве этого времени. Созерцание гравюрного листа, его пристальное разглядывание и рассматривание чем-то напоминало чтение печатного или рукописного текста, за которым следовало размышление об увиденном, как, например, в портрете И. И. Бецкого кисти А. Рослина (1758; холст, масло; частное собрание, Швеция), где изображенный держит в правой руке портрет своей сестры, ландграфини Гессен-Гомбургской. В сознании общества гравированное портретное изображение отчасти уподоблялось и некоему «документу», призванному запечатлеть внешность избранной персоны и условно обозначить ее присутствие. Именно так предъявляет взору зрителей портрет своей уже покойной покровительницы и хозяйки графини В. А. Шереметевой ее воспитанница калмычка Аннушка в картине И. П. Аргунова (1767; Кусково)[302].

Принадлежность живописи и гравюры разным мирам в восприятии современников отразилась, например, в содержании первого полного описания Санкт-Петербурга, составленного в 1790‐е годы ученым-ботаником из Померании И. Г. Георги. Раздел «Собрания эстампов» был помещен им в главу «О ученых пособиях», где рассказывалось о книгохранилищах, книжных лавках и типографиях, а не в главу «О собраниях произведений искусства и естества»[303]. Как заметила исследовательница О. В. Власова, «специфика гравюры как вида искусства обеспечила ее коллекциям особое, „срединное“ положение между коллекциями произведений искусства и библиотеками»[304].

Особенно тесной была связь эстампов с областью книги. В те годы гравюры часто можно было обнаружить в книжных лавках при Академии наук и Академии художеств, в Гостином дворе, у петербургских торговцев эстампами и книгами, книготорговцев Вейтбрехта, Клостермана, Роспини и других: путем покупок у них пополнялось собрание гравюр Эрмитажа[305]. О состоянии и условиях хранения этого собрания можно узнать из рапорта Антуана Нота в Придворную контору от 25 ноября 1827 года.

В 1805 году, — пишет он, — находилось в Эрмитаже Е. Е. В. некоторое число эстампов, как то: переплетенных в книгах, в отдельных листах, в портфелях, смешанных без всякого порядка, которым составлен был род описи…[306]

Путешествуя по Европе, русские аристократы также могли знакомиться с гравюрами, входившими в состав библиотек. Н. А. Демидов, посетивший 8 января 1772 года Королевскую библиотеку в Париже, писал:

В библиотеке, которая составляет четвероугольный замок, находится и кабинет эстампный, где чрезвычайно великое множество эстампов славных всех градировальщиков и живописцев, какие только есть во всей Европе[307].

Одним из распространенных видов усадебного времяпрепровождения были «картинные книги», составлявшиеся из рисунков, лубков и гравюр[308]. В частности, Болотов гордился тем, что в 1785 году

основал и сделал свою картинную книгу, и вместе с сим трудился я над вклеиванием в нее всех имевшихся у меня разного рода больших и маленьких эстампов, и что мы с женою занимались сею работою несколько дней сряду и вклеили в нее ровно целую тысячу картин всякаго рода[309].