Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

В собрании ГМИИ сохранился «пробный оттиск» портрета Екатерины II работы С. А. Панина (1764; бумага, офорт, резец)[328], скопированный им с гравюры Е. П. Чемесова (1762; офорт, резец, сухая игла) по оригиналу П. Ротари (не сохранился), c чернильными (по мнению Ровинского, авторскими) правками. Последние со временем значительно выцвели и приобрели коричневый тон, как это обычно случается с «орешковыми» чернилами. Между тем однозначно утверждать, что это именно авторские правки, не приходится, поскольку они довольно несущественны и с оттисками второго состояния не совпадают. К тому же недостатки изображения могли быть видны уже в подготовительном рисунке, а после выхода гравюры в тираж исправления обычно относились только к специфическим особенностям, связанным непосредственно с печатью, — усилением тех или иных тонов, штрихов и т. п.[329] Именно такого рода замечания в то время и предъявлялись граверу Академией наук при представлении пробных оттисков. Однако в данном случае интересен сам факт возможности таких правок (неважно, сделанных самим автором или же кем-то иным, до или после печати второго состояния гравюры).

Среди многочисленных гравированных портретов, сохранившихся в составе музейных собраний, встречаются разнообразные варианты иллюминированных оттисков — от украшенных легкой акварельной тонировкой, подобно портрету И. И. Бецкого работы Д. Г. Герасимова (1766; бумага; резец, акварель; ГИМ)[330], до изображений, покрытых плотным слоем гуаши, как на исполненном И. Х. Майром портрете Павла I (1798; бумага; акватинта; ГМИИ)[331]. Не всегда можно установить, когда и кем эти листы были раскрашены, однако, согласно сохранившимся свидетельствам, в XVIII веке такое практиковалось, хотя «явно не стало устойчивой традицией»[332]. Можно видеть в этом результат художественных стараний владельцев, ибо, как заметил П. Н. Столпянский, «в 1780‐х годах в Петербурге и даже в глухой провинции появился тип не только любителя художественных произведений, но и, выражаясь современным словом, дилетанта-художника»[333]. Вероятно, для таких дилетантов в конце столетия появилось издание (затем книга переиздается в 1802 и 1829 годах), в котором подробно объяснялось:

Нет ничего приятнее для любителей живописного искусства и упражняющегося в том юношества, как из черного какого эстампа представить живое разукрашиванием оного изображение, и сделать подобную штуку миниатюрной живописи, без всякого знания начальных рисования правил, с малыми при том трудами и коштом[334].

По признанию Андрея Тимофеевича Болотова, который «из малолетства был превеликий охотник не только до книг и до читания, но и до рисования», для него «всегда наиприятнейшее было упражнение гваздать и марать кое-что красками». Об этом он упоминал, в частности, в своих воспоминаниях о пребывании в Кенигсберге, где он находился в 1758 году во время военной службы. Прогуливаясь по городу, Андрей Тимофеевич накупил в местных торговых лавках эстампов и красок и много времени проводил за раскрашиванием гравюр, даже во время караула, сидя в каземате или палатке:

Вместо того, чтоб время свое препровождать тут в праздности и спанье, как другие делали, велел я принесть к себе и краски и картины и начал их, усевшись под окошком, разрисовывать. Работа сия была мне хотя и не весьма способна, ибо принужден я был производить ее в мундире и имея на себе и шарф и знак, однако имел я ту пользу, что она не давала чувствовать мне скуку, от которой, живучи в такой мурье, вздуриться наконец надлежало. И как я имел к тому совершенный досуг и мог безпрерывно работать, то в неделю сию разрисовал я картин великое множество[335].

С тех пор Болотов часто занимался «разрисовыванием красками печатных картинок, вырезанных из книг», которыми украшал стены или хранил их в «эстампной и портретной книге»[336]. Зимой 1775 года во время пребывания в селе Киясовка Коломенского уезда Московской губернии его к этому побудило желание